– Им надоедает ждать моей смерти, а выкинуть меня за окно в надежде, что я скачусь под горку прямиком в могилу, они считают ненадежным. Вот и сбегают от меня к другим хозяевам. Я старуха, сидящая на мешке с деньгами, которые мне некому передать по наследству, а они – горстка стервятников с благочестивыми лицами. Бьюсь об заклад, что эта не продержится здесь и месяца.
– Я почему-то была уверена, что вы все оставите Чандрешу, – говорит Лейни.
– У Чандреша и своих денег достаточно. К тому же я сомневаюсь, что он способен вести дела, как мне бы того хотелось. Он же ничего в этом не смыслит. Впрочем, в последнее время он вообще мало в чем смыслит.
– С ним все так плохо? – спрашивает Лейни, помешивая чай.
– Он сам не свой, – вздыхает мадам Падва. – Мне и раньше доводилось видеть, как он с головой уходит в проекты, но не до такой степени. Он стал бледной тенью самого себя, хотя даже тень прежнего Чандреша кажется живее большинства людей. Я делаю что могу. Нахожу лучшие балетные труппы для его театров. Веду его за руку в оперу, хотя, по идее, должно быть наоборот. – Хлебнув чая, она добавляет: – Не хочется поднимать больные темы, но к поездам я его стараюсь не подпускать.
– Наверное, это правильно, – говорит Лейни.
– Я помню его еще ребенком. Это самое малое, что я могу для него сделать.
Лейни кивает. Она еще о многом собиралась спросить, но теперь ей кажется, что эти вопросы лучше переадресовать другому человеку, визит которому она также собирается нанести. Все оставшееся время разговор крутится только вокруг моды и новых веяний в искусстве. Мадам Падва уговаривает позволить ей изготовить менее пафосный вариант полюбившегося Лейни платья, например, в персиковых и кремовых тонах, и в считаные минуты набрасывает эскиз.
– Когда я уйду на покой, это все достанется тебе, дорогая, – говорит мадам Падва на прощание. – Ты единственная, кому я могу это доверить.
Кабинет довольно просторный, но так заставлен мебелью, что кажется меньше, чем есть на самом деле. Большая часть стен, декорированных матовым стеклом, скрывается за стеллажами и шкафами. Чертежный стол возле окна почти полностью погребен под ворохом бумаг, схем и чертежей, разложенных по никому неведомому принципу, а сидящий за столом человек в пенсне так сливается с обстановкой, что с трудом различим на ее фоне. Шуршание карандаша, царапающего бумагу, звучит так же методично и размеренно, как тиканье часов в углу.
Контора как две капли воды похожа на ту, что некогда располагалась в Лондоне, затем в Вене, а потом наконец переехала сюда, в Базель.
Мистер Баррис кладет карандаш на стол и наливает себе чаю. Чашка едва не выпадает у него из рук, когда он поднимает голову и обнаруживает стоящую в дверях Лейни Берджес.
– Твоего секретаря нет на месте, – говорит она. – Я не хотела тебя испугать.
– Все в порядке, – уверяет ее Баррис и, поставив чашку на стол, выбирается из кресла. – Просто я ждал тебя только к вечеру.
– Я приехала на более раннем поезде, – объясняет Лейни. – И мне не терпелось тебя увидеть.
– Каждая лишняя минута в твоем обществе мне только в радость, – улыбается мистер Баррис. – Чаю?
Кивнув, Лейни протискивается к стулу, стоящему возле стола с другой стороны.
– О чем вы говорили с Тарой, когда она приезжала к тебе в Вену? – спрашивает она, даже не успев присесть.
– Я полагал, что тебе это известно, – говорит он, глядя, как кипяток льется в чашку.
– Мы два разных человека, Итан. То, что ты никак не мог решить, в кого из нас ты влюблен, не значит, что одна может заменить другую.
Он безо всяких расспросов заваривает чай, прекрасно зная, какой она любит.
– Я предлагал тебе стать моей женой, но ты так и не ответила, – говорит он, размешивая напиток.
– Ты предлагал после того, как ее не стало, – возражает Лейни. – Откуда мне знать, это действительно твой выбор или просто у тебя не осталось других вариантов?
Когда Лейни забирает у него чашку, он придерживает ее руку своей.
– Я люблю тебя. Я любил и ее, но это было совсем другое. Я дорожу вами всеми, вы моя семья. Просто некоторыми я дорожу особенно.
Он возвращается в кресло и снимает пенсне, чтобы протереть стекла.
– Не знаю, зачем я продолжаю их носить, – говорит он, разглядывая оправу. – Нужда в них отпала много лет назад.
– Ты их носишь, потому что они тебе идут, – говорит Лейни.
– Спасибо, – улыбается он и, водрузив пенсне на нос, смотрит, как она пьет чай. – Мое предложение в силе.
– Знаю, – говорит Лейни. – Я еще думаю.
– Не торопись, – пожимает плечами мистер Баррис. – Мы можем себе позволить не торопиться.
Кивнув, Лейни ставит чашку на стол.
– Из нас двоих именно Тара была умной и рассудительной, – говорит она. – Мы дополняли друг друга, и отчасти поэтому нам все удавалось. Я сыпала головокружительными идеями, она возвращала меня на землю. Я замечала детали, она видела картину в целом. Вот почему я сегодня здесь, а ее нет. Я видела только разрозненные элементы, и мне не приходило в голову, что между ними существуют непреодолимые противоречия.
В наступившей тишине слышно тиканье часов.
