— Хорошо, Тонечка, с манифестацией подождем. Убедили. Но вас-то мы можем видеть хоть иногда? Что это такое, в самом деле? На танцах вас нет, в кино нет… Где же я буду за вами ухаживать? На работе? Согласен, могу и на работе. Хотите, целый день буду таскать за вами поливальный шланг? Но ведь вам же будет неудобно. Смеяться будут…
— Будут… А на танцы я не хожу…
— Ну и Бог с ними, с танцами. Без нас обойдутся. Тогда почему бы вам, например, не пригласить нас к себе в гости? Ведь вы живете одна? Так? А мы люди приличные, в скатерть не сморкаемся, посуду не бьем, слова всякие умные знаем… Самовар в доме есть?
— Есть… После техникума сюда собиралась — мама чуть не силой навязала: возьми да возьми, там шишек много, будешь самовар шишками топить…
— Тонечка, я, конечно, нахал, говорите, что хотите, но, по-моему, вопрос решенный. Сегодня же, после ужина, одна очаровательная молодая особа устраивает чай для двух московских профессоров, истосковавшихся по домашнему теплу и женской ласке… Самовар ваш, кренделя и бублики наши — идет?
— Вы серьезно?
— Ну конечно, серьезно. А почему вы думаете, что несерьезно?
— Так… Мне пока еще трудно понять, когда вы шутите, а когда всерьез. Приходите. Я буду рада. Вы ведь вдвоем придете?
— Вдвоем, вдвоем, не беспокойтесь, — закивал Пробст. — Никаких сомнений относительно целей визита. Так и соседям объявите — никаких!..
— Ну как? Хороша? — спросил Пробст, когда они вышли из парка.
— Хороша…
— Ага! Оказывается, и вы не безнадежны, Юра? Забрало? Беретесь? Или оставите поле деятельности мне?.. Не просто хороша — чудо как хороша! Такие теперь только в провинции и остались, в Москве таких давно нет… Учтите, Юра, времени мало. Если решаться, то нужно сразу, сейчас. Иначе можно не успеть.
— Действуйте, Константин Модестович. Не обращайте на меня внимания. Пока-то я разведу пары…
— Значит, согласовано? Никаких взаимных обид?
— Какие тут могут быть обиды, Константин Модестович? Если обижаться — то на Бога, не на вас…
Они провели вместе прекрасный вечер. Тоня жила в приземистом, обросшем мальвами домишке на горе, на краю поселка. Комната ее оказалась маленькой, но очень уютной, окно выходило в сад. Самовар был старинный, еще от прадедов: они долго разводили его во дворе, а когда почти уже стемнело, внесли в дом — булькающий, пышущий жаром, искрящийся угольками сквозь дырки внизу — и торжественно водрузили посреди стола. Константин Модестович был мил, добродушен и говорлив, Сокольников тоже по мере сил не портил картину, поддерживал беседу, как мог, Тоня хлопотала, старалась, чтобы всем было хорошо, а когда поняла, что всем действительно хорошо и ничего больше не нужно делать, уселась и тихо стала слушать их болтовню, положив на стол локти и по-детски подперев щеку кулачком. Впрочем, слушала или нет — об этом не всегда можно было сказать с твердой уверенностью: сама она говорила мало, их не перебивала, не задавала вопросов, и по глазам ее тоже нельзя было узнать, где она сейчас находится, здесь или не здесь, — почти все время взгляд ее был устремлен куда-то прямо перед собой, в черное стекло окна, где отражался свет лампы, самовар, их головы и, возможно, еще что-то, что видела только она одна.
В какой-то момент дверь скрипнула и приоткрылась — в нее осторожно просунулась вислоухая собачья морда: помедлив немного на пороге, пес мягко шагнул в комнату, обошел ее кругом, обнюхал колени сидящих и улегся под столом, где пролежал до самого их ухода, вздыхая и изредка вздрагивая во сне.
Но один раз, когда Пробст, казалось бы, только-только добрался до самого интересного места в какой-то действительно очень забавной истории, она вдруг неожиданно перебила его:
— Константин Модестович, а вы верите в чудеса?
— В какие чудеса, Тоня? — не понял Пробст.
— Ну, в разные… В то, например, что можно сидеть здесь и знать, о чем думает или что делает… кто-то другой, на другом конце земли… Или в пришельцев из других миров… В древние тайны, которые колдуны хранят…
— Нет, Тонечка, должен вас огорчить — не верю… Я физик, следовательно, человек точных знаний. Я не могу верить просто так, на слово, кто бы что ни говорил. Мне нужен опыт, эксперимент, на худой конец — хорошая теория, где бы одно не противоречило другому… Было, Тонечка, время — я очень интересовался этими вопросами, даже участвовал в комиссиях, которые проверяли разные необычные сообщения… И парапсихология, и эти летающие блюдца, и прочая ерунда — все, как оказалось, либо мошенничество, либо ошибка, оптический обман… да просто сны, наконец, — словом, все что угодно, только не факт… А почему вас, Тонечка, это так волнует? Вам что, без этого жить не интересно?
— Нет, мне интересно… Только мне очень хочется думать, что все это тоже есть… А в то, что мы не умрем, вы верите, Константин Модестович? Что мы будем всегда?
— Вот насчет этого, Тонечка, — не знаю! Честно признаюсь, не знаю. Это совершенно другой вопрос. Спросите-ка вон лучше Юрия Владимировича, он, по-моему, о таких вещах много думает…
— Юрий Владимирович, а вы? Вы верите?
