Идти, наверное, действительно было недалеко, но дождь разошелся вовсю, и когда кончился поселок и деревянные дощечки тротуара, ноги сразу потонули в грязи. Грязь хлюпала, ноги разъезжались, чемоданы мешали идти, и дорога теперь казалась нескончаемо длинной. Вокруг была чернота, без огонька и без голоса, и только ногами Русанов чувствовал, что они лезут на какую-то скользкую гору.
Сергей Гаврилыч шел молча, спина его криво сутулилась, оттянутая вбок чемоданом. Вскоре он стал останавливаться, и если сначала он еще держал чемодан на весу, то потом уже без разбору ставил его в грязь и так стоял неподвижно, а в груди его что-то хрипело и булькало. Русанов попытался взять у него чемодан, но он не отдал.
Примерно через полчаса стали проступать тени домов, где-то рядом залаяла собака.
Сергей Гаврилыч сказал:
— Почти пришли. Не хотелось возвращаться. Да куда ночью денешься?
Но голос его звучал уже веселее. Скоро он круто свернул к большой избе и по-хозяйски, в полную силу, дернул за железное кольцо ворот. Сейчас же с всхлипом отозвался собачий голос.
— Цыц, Полкашка! Не узнал?
Пес замолчал сразу, и было слышно, как он сопит теперь где-то прямо под ногами, с той стороны ворот. Сергей Гаврилыч вновь дернул кольцо. В доме раздался скрип, еще скрип — открылась калитка, и на пороге появилась женщина в длинной белой рубашке.
— Кто?
— Я.
— Сергей Гаврилыч?
— Я, я. С другом к тебе, на ночь. Только что с теплохода сошли.
— А я вещички ваши на базу отвезла.
— Что же поторопилась?
— Так… Давайте лучше и вы туда.
— Ты что, Люба?
— Что слышали. Нечего вам тут делать.
— Да ты что? Ты это серьезно?
Стало тихо. Сергей Гаврилыч растерянно молчал, а она стояла, прислонившись к косяку, улыбалась и спокойно ждала. На холоде от нее остро пахло глубокой постелью и теплой белой кожей.
— Как же так… Я ведь не один.
— Да вот так. Пожили, хватит.
— Не дури, Люба.
Сергей Гаврилыч наклонился к ней и что-то горячо забормотал ей в ухо и в это время попытался взять ее сначала за локоть, потом за плечо, но оба раза она резко дернула рукой. Рубашка сползла у нее вниз, вывалив наружу огромную грудь, она спокойно, чуть приподняв грудь в ладони, натянула обратно рубашку, совсем нагло улыбнулась, сверкнув в темноте зубами, и сказала размеренно и жестко:
— Ты, старый хрен, голову мне не морочь. Зачем ты мне? Проваливай откуда пришел.
Русанов отошел в сторону. Но обрывки разговора все равно доносились до него.
«Да как же так?..» — «А так вот…» — «Все ж было хорошо…» — «Ну и что?..» — «Я не один…» — «А мне какое дело?..» — «Да ты что, взбесилась? Куда ты нас гонишь?..» — «А мне-то что? Кто ты мне, чтоб еще права тут предъявлять? Добром уйдешь, или крик поднять?»
Выругавшись, Сергей Гаврилыч повернулся и пошел к Русанову. Калитка захлопнулась.
Они стояли, поставив чемоданы в грязь. Дождь перестал. Остро, краешком, вдруг царапнула по земле луна, но сейчас же заметалась в рваных лохмотьях туч и пропала, и опять стало темно. Где-то внизу тускло прогудел пароход. Куда идти? Они постучали в соседние ворота. Сердитый голос пробурчал в отчет что-то невнятное. В следующем доме даже и разговаривать не стали, пригрозили спустить собак.
Наконец в какой-то избе им все-таки повезло. Молоденькая девчонка суматошно забегала между избой и сараем, на ходу стряхивая с себя сон, но движения ее были развинченны и бесцельны, и казалось, она вот-вот наткнется на угол сарая или на бочку с водой — настолько густой была вокруг ночь и так трудно было в этой густоте проснуться. Она принесла подстилку и одеяло, поставила керосиновую лампу: «Отдыхайте…» — и сейчас же, даже не выйдя из сарая, сосредоточенно погрузилась в сон и незаметно исчезла в темноте.
Они лежали тихо, но оба не спали. Слышно было, как начинает шевелиться ветер. Свет от лампы покачивался из стороны в сторону, и длинные тени от вил и грабель сбегали со стены и ложились в темный угол сарая. Русанов закурил.
— Осторожно — сено, — сказал Сергей Гаврилыч, но сам тоже закурил, потом дотянулся до лампы и задул ее. Хрип в его груди стал слышнее.
— Слушай, борода! А зачем ты сюда?
— Да так… Сжег корабли, и назад мне теперь незачем.
— Понятно… Вот и я когда-то думал, что сжег корабли и все будет заново. Нет, не стало все заново. И никаких кораблей сжечь нельзя… Не горят, борода, корабли — никуда ты от них не денешься… Никуда…
Он опять захрипел. Кашель душил его, поднимаясь волнами из груди, спина его сотрясалась, огонек папиросы отрывисто прыгал в темноте. Потом кашель стал стихать: Сергей Гаврилыч отчаянно, всеми легкими харкнул, сплюнул, и кашель прекратился, но осталось ровное свистящее сипение.
