Карелла принял душ, насухо вытерся и обернул вокруг пояса оранжевое полотенце. Чернокожий в красном пиджаке дал ему целлофановый пакет, в который Карелла положил пистолет в кобуре, кожаный футляр с жетоном, ключи, деньги и часы. Чернокожий заметил жетон, но промолчал: пять долларов нередко делают свое дело. Карелла обернул целлофановый пакет еще одним полотенцем и, толкнув дверь, вернулся в салон. Шана уже ждала его. Артура нигде не было видно. И девушек тоже. «Интересно, которую из них он выбрал?» – подумал Карелла.
– Хочешь взять чего-нибудь выпить? – спросила Шана.
– Да нет, обойдусь.
– А в полотенце что?
– Семейные драгоценности.
– Я про то полотенце, что у тебя в руке, – засмеялась Шана. – Ладно, пошли, – и она открыла дверь у стойки бара.
Карелла последовал за ней в узкий коридор, где стены были покрыты бамбуком, а пол устлан соломой. В конце коридора оказалась дверь, ведущая в комнату примерно шесть на восемь. В угловой нише стояла кровать, прикрытая пышным покрывалом с красными, желтыми, синими полосами. На стенах висели зеркала, на полу, у кровати лежала соломенная циновка. Тут же, у стены, стояли бутылки с лосьонами разных цветов, которые выглядели, как арабские масла. Шана заперла дверь и, улыбнувшись Карелле, уселась на постель. Сняла туфли.
– Итак, – сказала она, – ты у нас вроде в первый раз?
– Да.
– Тогда я расскажу тебе, как мы работаем. Начнем с массажа, за который ты заплатил в приемной двадцать долларов – ведь ты на получасовой сеанс, верно?
– Да, да.
– Прекрасно. А если хочешь что-нибудь помимо массажа, платить надо отдельно.
– А отдельно – это сколько?
– Ну, обычная такса – двадцать долларов стимуляция руками, сорок минет и шестьдесят половой акт. Но Лорин сказала, что у нас вроде общий приятель, так что можно договориться...
– Нет у нас никаких общих приятелей, – перебил ее Карелла.
– Как это? Ведь Лорин сказала...
– Это была ложь.
Шана посмотрела на него.
– Да, да, я соврал.
– Но зачем?
– Мне надо было поговорить с вами.
– И вы солгали только для того, чтобы поговорить со мной?
– Видите ли, я тут уже назвал вас вашим настоящим именем. Так что пришлось идти до конца.
– А откуда вы узнали мое имя?
– Нашел его в одной записной книжке.
– Что за книжка?
– Она принадлежала вашей тете. Ее зовут Эстер Мэттисен.
– На такую приманку я не клюю.
– Я полицейский.
– А жетон где?
– Там, в полотенце завернут. На сей раз я говорю правду, я полицейский.
– А оружие тоже там?
– Да.
– Так что же такое? Облава?
– Нет.
– Тогда что вы здесь делаете?
– Ваша тетя...
– О Боже, только не это. Неужели с ней что-нибудь случилось?
– Она мертва. Убита.
– О Боже.
– Примите мои соболезнования.
– А как ее убили?
– Перерезали горло.
– О Боже!
В комнате повисло молчание. Откуда-то снизу донесся смех. Негромко хлопнула дверь. Карелла посмотрел на девушку. Она уткнулась взглядом в собственные туфли, застегнутые на лодыжках. На холмиках грудей, выступающих из-под бюстгальтера, виднелись веснушки. Она все сидела, сложив на коленях руки и не отрывая взгляда от туфель. Ногти у нее были длинные, кроваво-красные. Как же теперь называть ее, размышлял Карелла. Только что она была Шаной, девушкой, вполне спокойно говорящей с незнакомцем о расценках на интимные услуги. Но в записной книжке Эстер Мэттисен значилось другое имя – Стефани Уэллс, и само упоминание об убийстве, похоже, сразу переместило их из этой неярко освещенной комнаты – мира фантазии – в помещение, столь же тусклое, только вполне реальное.
– Мисс Уэллс, – начал он. Да, вот так правильно. Она кивнула, по-прежнему не отрывая глаз от собственных туфель. В бутылках с лосьоном отражался неяркий свет. – Когда вы виделись с тетей в последний раз?
– Перед тем как поступила сюда.
– А когда это было?
– Около шести месяцев назад. В мае. Это ведь шесть месяцев, верно?
– И с тех пор не встречались?
– Нет.
– Вы были близки?
– Она мне очень нравилась. Да что там, я просто любила ее.
– Но с мая не встречались?
– Нет.
– А разговаривали?
– Вы имеете в виду по телефону?
– Да.
– Я старалась звонить ей не реже раза в неделю. Она ведь слепая, вы же знаете. Как же можно было... И кому понадобилось?.. – Стефани покачала головой.
– И когда вы разговаривали с ней в последний раз?
– На прошлой неделе.
– А точнее?
– По-моему, в четверг вечером. По средам и четвергам у меня выходные.
– И о чем вы говорили?
– Да как обычно.
– И все же?
– Ну, видите ли, я ведь наврала ей насчет работы. Поэтому мы и перестали видеться. Потому что если врать в лицо... у нее, знаете, было чутье. У слепых хорошее чутье. И если врать ей, сидя прямо напротив, она поймет, а я... я просто не могла бы этого выдержать. Мать умерла, и, кроме тети Эстер, у меня никого не осталось, и мне не хотелось делать ей больно... ну... вы же понимаете... если бы она узнала, что я работаю в таком месте...
– А что вы ей сказали?
