– Обращайтесь с протестом к шерифу, – посоветовал Фергюсон. – Допрос окончен.
17:30. Самый час пик. Все устремились домой. Наверху Лейф Уок – бампер к бамперу, на тротуарах – локоть к локтю. Гудели движущиеся машины, скрежетали и визжали останавливающиеся, взревывали трогающиеся. Машинный шум мешался с топотом множества ног. Полански нервно дымила сигаретой. Хатчинс сидела на дорожной тумбе и, кривясь, глядела на россыпь окурков. Лодырь же наблюдал за дирижаблем, плывущим к причальной мачте Турнхауса.
– Я все же считаю, что нам следовало его задержать, – сказала Полански. – Он же принес бомбу. В этом-то он признался.
– Он признался в том, что доставил пакет, который был использован для размещения бомбы, – заметил Фергюсон. – Чувствуешь разницу?
Полански хмыкнула.
Фергюсон подозревал, что, хотя Анна была таких же чистых шотландских кровей, как и он сам, звучная фамилия Полански слишком на нее давила. Заставляла женщину невольно подражать крутым полицейским из американских детективов и кино. Хотя, наверное, эту слабость можно использовать и убедить ее перейти на жевательную резинку вместо сигарет.
– Шерше ля фам, – произнесла Хатчинс, оторвавшись от созерцания окурков.
– Ты что имеешь в виду? – спросил инспектор не без раздражения, подумав, что Хатчинс опять вспомнила про свою старушку-убийцу.
– А предположим, что Томас говорит правду, – сказала Хатчинс, вскакивая. – Когда Томас сказал, что назвал имя Грэма отцу Мэрфи, я подумала: может, Грэм ожидал, что священник вспомнит о нем, получив подарок? И вот, у нас трое мужчин, и все – ветераны Войн за веру.
– И все, насколько нам известно, холостяки, – указал Фергюсон. – Так где же ля фам?
– В реанимации больницы «Вестерн Дженерал», – сообщила Хатчинс. – Бернардет Уайт, домоправительница.
– Домоправительница, как же, – съязвила Полански.
Фергюсон глянул на нее хмуро.
– А ведь она – вдова, у нее муж погиб на Войне за веру, – сказал инспектор. – По крайней мере так мне сказал епископ сегодня утром.
– Я уверена, что он искренне так думает, но у нас-то причин верить этому нет.
– Разумно, – отметил Фергюсон. – Но это, как мне кажется, проверить нетрудно.
– Придется покопать, – заключила Хатчинс.
– А почему ты считаешь, что результат стоит усилий? – спросил инспектор.
– Это может показаться жестоким, – заговорила Хатчинс смущенно, – но… в общем, я, когда гляжу на Коннора Томаса, не могу побороть брезгливость. Я знаю, протезы очень хорошие, он все чувствует, они все передают, но все равно… это выбивает из колеи, неприятно. Вот я и задумалась, каково быть с кем-то таким. Может, у него была жена или подруга и не захотела жить с ним. Вера верой, но подспудно он сам понимает: единственная причина его бед – католическая догма о том, что стволовые клетки – это, в сущности, дети. Если б он не был католиком, то смог бы пройти полную регенерацию. Я к тому, что такие раны в душе не заживают и со временем становятся только хуже.
– И поэтому он взрывает священника, а заодно и двоих невинных людей? – осведомилась Полански. – Да, очень логично.
– Священник – тоже невинная жертва! – рявкнул Фергюсон. – Но если по существу… хм, Шона, я вижу, к чему ты ведешь. Если раньше между Томасом и миссис Уайт – или между ней и Грэмом – что-то было, тут возможен личный мотив. Мне вдруг подумалось, что мы слишком уж быстро посчитали отца Мэрфи основной мишенью, а его домоправительницу – случайной жертвой.
– Есть еще и другая женщина, – напомнила Хатчинс. – Молодая мама. Не стоит забывать о ней.
– Тысяча чертей! – Фергюсон прикусил губу. – Если бы только миссис Уайт могла поговорить с нами, мы бы эту проблему раскрутили в два счета.
– Никаких шансов, сэр, – Хатчинс покачала головой. – Не в ближайшие дни. А может, и не в ближайшую неделю.
– Ладно, Шона, – копай в эту сторону.
Она, похоже, уже собиралась оставить Фергюсона с Полански, когда подал голос Лодырь:
– Детектив-сержант Хатчинс, вы просили не забывать о молодой матери. Кстати, ее имя – Марджори Бротон. Она в таком же состоянии, как и Бернардет Уайт, – в реанимации. Врачи стабилизировали ее состояние и готовят к лечению повреждений внутренних органов и позвоночника. У нее пока ничего нельзя спросить – но можно побеседовать с ее мужем, Дереком Бротоном. Когда он не сидит с дочерью, то постоянно находится в больнице, рядом с женой.
– Займусь и этим, – пообещала Хатчинс.
– Вот же дерьмо! – выдохнула в сердцах Полански. – Но почему «Паранойя» такого не подсказывает?
– Задать вопрос – значит уже ответить на него, – указал Лодырь. – Однако, если позволите мне сделать замечание с точки зрения нечеловеческого разума: ваше желание объяснить преступление привычным и таким человеческим мотивом любовного треугольника, словно сошедшего с первой полосы таблоида, могло ввести вас в заблуждение. Вы забыли про четвертый угол: епископа Блэка.
