Еще до окончания ночной смены к расточному станку устремился, широко размахивая длинными руками, низкорослый и слегка сгорбленный начальник участка Дробин. Вслед за ним, что-то объясняя на ходу, поспевал Круглов, а чуть поодаль степенно вышагивал на длинных тонких ногах старший технолог цеха Устинов.
Вскоре за Алексеем пришел бригадир Николай Чуднов.
— Идем на расправу, — как можно мягче сказал он. — Не дрейфь особенно, семь бед — один ответ. — И уже на пути спросил: — Борщов-то тебе станок передавал? — Алексей кивнул. — И настройку тоже?..
Вот и станок, который не казался теперь воплощением современной чудо-техники, не сверкал торжественным блеском бесчисленных маховичков и рукояток. Вот и детали, которые не серебрились радостно, как несколько часов назад, не кричали о том, что они сверхплановые, скоростные и готовые к службе в боевом моторе, а мрачно тускнели, стыдясь своей уродливости и никчемности. На них не хотелось смотреть, все больше подбивало уйти куда глаза глядят, но — Алексей чувствовал это — на него властно, в упор уставились глаза Дробина. Он ждал, когда Алексей подойдет ближе, чтобы сказать свое хлесткое, беспощадное:
— Ну, ну! Обрадовал, товарищ Пермяков! Вы только подумайте, — обратился он к окружающим его мастерам и бригадиру, — пустить в расход целые эскадрильи боевых самолетов. И в какое время! У нас не осталось в запасе ни одной заготовки. Вот эти были последними. А тебе, Пермяков, была оказана высокая честь. Главнейшую операцию делал на всем потоке. От нее зависело все. Твой станок, твоя операция — горло завода. А ты?!
Дробин повернулся спиной, в нервном железном замке сцепил узловатые кисти рук. Прошагал до последнего штабеля деталей, вернулся и, не сказав ни слова, так же стремительно, как и появился, склонив лобастую голову, ушел от станка.
Чуднов и Круглов посмотрели на Устинова. Устинов протянул руку к детали, которая громоздилась на самом верху штабеля. Его длинные худые пальцы ощупали расточенное отверстие. Затем он вытянул из бокового кармана спецовки альбом технологических чертежей в замызганной мягкой обложке, распрямил его и перелистал несколько страниц.
— Припуск, припуск, — проговорил он чуть слышно скрипучим, нетвердым голосом. — Припуск использован с лихвой. Да-а… А вы представляете себе эту штуковину? — спросил он Круглова, покрутив пальцем вокруг овального отверстия под канал маслоотстойника.
— В общих чертах…
— А иногда необходимо представлять совершенно отчетливо. Мне кажется, технология могла бы быть и несколько иной… Да-а. И в этом ином варианте детали могли бы быть… Впрочем, не мы конструкторы и не мы определяющие технологи. В данном случае мы — исполнители. Всего лишь. Не будем гадать, товарищи. Без комиссии при начальнике ОТК завода не обойтись.
Устинов сложил вдвое альбом, засунул его в карман спецовки и только теперь пристально посмотрел на сникшего Алексея.
— А сколько, любопытно знать, вам лет? Шестнадцать, семнадцать? — Добрая, снисходительная улыбка едва коснулась тонких губ Устинова и тут же исчезла. — Подвели вы нас, братец, что и говорить. Несмотря на все ваши способности, подвели. А ведь завод-то и без того лихорадит. Месячный план под угрозой. Да-а… Ну, посмотрим.
Устинов осмотрел все забракованные детали. Шедший вслед за ним мастер Круглов столкнулся с Алексеем и бросил на него полный презрения взгляд.
— Попомнишь ты у меня этот брак! Сгною на протравке, дубина стоеросова! Чтоб тебе провалиться на этом месте, недоделанный хлюпик!
Круглов и Устинов скрылись на задах линии карусельных станков. Алексей стал собираться домой и в это время увидел Альберта Борщова. На щеках его еще не растаял морозный румянец, весь вид сменщика говорил о внутреннем покое и приподнятом настроении.
— Говорят, ты тут оплошал? Как же так?
— Нониус сбился.
— Надо проверять. Я лично перед каждым заходом смотрю. Тише едешь — дальше будешь.
— А чего смотреть-то? Сам по себе не собьется.
— Сбился же. Сам говоришь.
— Ну ладно, — отрезал Алексей. — Станок в порядке. Деталей нет. До завтра.
— Счастливого пути!
Алексей пошел по главному пролету, но, заметив Сашу Березкина, снимавшего плакат о рекордной выработке, свернул в боковой проход.
Настя подошла незаметно, дернула легонько за рукав и тихо улыбнулась:
— Лешенька, а ты не очень-то убивайся. Все обойдется. Вот увидишь! Ты знаешь, что я придумала? — Алексей вопросительно посмотрел в маленькие, но призывно горящие зеленые глаза. — Идем!
— Куда?
— Идем сегодня ко мне. Я приготовила обед. Настоящий, можно сказать, из двух блюд…
— Ты чего это? Мне бы выспаться хорошенько да обратно в цех.
— Все успеется. Сегодня пойдем ко мне. Я совсем одна. Понимаешь? Словом не с кем перемолвиться. И тебе будет легче…
Лицо Насти в эту минуту радостно светилось, сквозь обычную бледность пробивался румянец. Алексей невольно залюбовался Настей, впервые за все время, которое знал ее.
— Значит, договорились! Мой руки, и пошли.
— Да нет же. Надо домой. И потом, у тебя ведь все-таки муж.
