Никакая рыбешка не была слишком мелкой или слишком крупной для всеобъемлющего осуждения миссис Картерет. Объяснялась ли такая установка неким глубоко запрятанным комплексом неполноценности – как знать? К этому вроде бы не было оснований: Филькенштайны стали первой еврейской семьей, принятой в нью-йоркское общество, и фамилия Картера была хорошо известна и уважаема в Новой Англии, пока он не добавил к ней «ет».
В чем бы ни заключалась причина, Анна Картерет обожала указывать людям их место. Говорили, что ее муж, с его визгливым смехом и тщедушной фигуркой, вдвое меньше супруги, умел вести по-настоящему серьезные дела; возможно, это он купил палаццо, во всяком случае, украсил его точно он. У нее был острый ум, образование и личное обаяние, у него – вкус и талант, а возможно, и несгибаемая сила воли за хрупким фасадом, украшенным огромными седыми усами. «У мужчины определенно должны быть усы». Возможно, усы были тайным знаком власти.
Но для случайного наблюдателя, малознакомого с Картеретами, главой этой семьи выступала она, миссис Картерет, и уж точно она решала, кого следует или не следует принять.
«Принять». Это слово было одним из самых весомых в ее лексиконе. Оно подразумевало как моральное, так и общественное значение, хотя миссис Картерет делала послабление для некоторых знатных личностей, причем не только для особ королевской крови, но и для знаменитостей вроде д'Аннунцио[120]. «Он похож на паука», – как-то сказала она, вздрогнув всем телом, насколько это было возможно при ее внушительной комплекции, и задрала нос к потолку. Но тем не менее она его приняла.
Другим везло меньше. У нее был старый знакомый, имевший дом в Венеции, куда наезжал временами, и его общественное положение было безупречным как в Англии, так и в Венеции – строго говоря, в отношении родословной он стоял гораздо выше ее. Но у них случилась размолвка – не помню, в чем было дело, – из-за какого-то пустяка, и некоторое время они не общались. Когда же он решил пойти на примирение (надо заметить, он был не моложе ее), он написал ей, спросив разрешения нанести визит в определенный день. Она ответила, что, к ее величайшему сожалению, именно в этот день она «организует» детский праздник и у нее не найдется ни одного лишнего стула. Трудно было вообразить, чтобы она хотя бы разговаривала с ребенком, не говоря о том, чтобы развлекать детей.
Для сэра Рональда – который хорошо знал ее дом и то, что миссис Картерет никогда не стала бы устраивать детский праздник, поскольку не знала никаких детей, а даже если бы решилась на что-то подобное, в палаццо все равно нашлось бы не меньше сотни лишних стульев, – это было оскорблением. Но он не стал ей возражать, как не возражал почти никто, поскольку все ее боялись. Я могу вас обрадовать, сообщив, что впоследствии они помирились.
Мне также случилось, после нескольких лет счастливой дружбы с миссис Картерет, попасть к ней в немилость. Я сам был виноват и должен был это предвидеть. Ко мне в Венецию приехали погостить родители, и я подумал, что им надо увидеть одну из наименее известных, но наиболее прекрасных достопримечательностей города – палаццо Контарини-дальМоло.
Мне надо было предвидеть, что мои родители не представляют ни малейшего интереса для мистера и миссис Картерет – ни в общественном, ни в родословном, ни в светском отношении.
Миссис Картерет весьма любезно пригласила нас на обед и даже пожаловала вместе с мужем на обед к нам, в наш скромный палаццино. Родители гостили у меня три недели, и ближе к концу этого срока я подумал, что элементарная вежливость требует нанести мадам Картерет прощальный визит – не
Я обратился к ней с этой просьбой, предложив выбрать день более чем за неделю, но мне перезвонили от миссис Картерет и сообщили, что она очень сожалеет, но не сможет нас принять, поскольку сад весь промок.
Следовало ли понимать так, что сад не высохнет через неделю? И каким образом его влажность была связана с моим обращением, не имевшим к саду никакого отношения?
(
Меня оскорбил ее отказ во второй раз принять моих родителей на таком нелепом, псевдометеорологическом основании, но мне следовало бы лучше знать ее характер, так что это была в большей степени моя вина.
Возможно, дело было в нездоровом и неосознанном желании Анны (Ханны) соответствовать неким стандартам, что заставляло ее смотреть на мир столь критично. Живя в своей башне из слоновой кости, она могла себе это позволить, во всех смыслах.
