Ночные страхи полностью

– Ну, конечно, – фыркнул Дики, когда мальчик, насвистывая, ушел, получив свои mancia[33], – пудрит нам мозги. Но он молоток. Ему ведь не больше двенадцати.

Филип огляделся, сжимая и разжимая пальцы.

– Не верю, что он это выдумал.

– Тогда как же?

Филип промолчал.

– Как это место похоже на кладбище, – неожиданно заметил он, – со всеми этими кипарисами и жуткими инструментами дорожных рабочих на каждом шагу.

– Здесь бы не помешали китайские фонарики, – подхватил тему Дики. – Но твое больное воображение не помогает нам решить загадку нашего друга в лодке. Этот пострел нас что, одурачил или как?

– Скоро увидим, – ответил Филип. – Он сказал, через несколько минут.

Они сидели, прислушиваясь.

– У меня мандраж от этого ожидания, – заявил Дики. – Давай позовем этого сорванца и заставим рассказать, что там на самом деле случилось.

– Нет-нет, Дики, это было бы слишком грубо. Давай попробуем разгадать сами. Будем двигаться от известного к неизвестному, как в детективных историях. Мальчик уходит. Приходит на пристань. Видит там каких-нибудь смурных лоботрясов…

– Это вряд ли, – возразил Дики. – Когда мы уходили, там оставалось только два-три ротозея.

– В любом случае, он наткнулся на rampino, который пригрозил позвать стражу.

– Он мог смотаться за выпивкой, – предположил Дики. – Ты снабдил его средствами, а жизнь его наверняка не балует.

– Ну, в таком случае мальчик увидел бы… что?

– Просто кусок парусины, под которым вроде бы кто-то лежит.

– И что бы он тогда сделал? Поставь себя на его место, Дики.

Дики чуть скривился.

– Полагаю, он решил бы, что человек отдыхает под брезентом, и сказал: «Эй, вы там!» – этим своим пронзительным итальянским голоском, от которого любой…

– Да-да, а дальше?

– Дальше, пожалуй, раз уж он такой предприимчивый малый, он бы спустился в гондолу и тронул парусину и… ну, пожалуй, перестал бы шуметь, – неуверенно заключил Дики. – Он бы понял, что дело плохо. Ты должен признать, – добавил он, – проще было бы заключить, что на полпути он встретил приятеля, который ему сказал, что его обдурили: тогда бы он где-нибудь послонялся, выкурил бы сигаретку и вернулся, тяжело дыша, со своей сказочкой – просто чтобы утереть нам нос.

– Это наиболее рациональное объяснение, – согласился Филип. – Но просто забавы ради давай предположим, что, когда он позвал, парусина зашевелилась и поднялась, из-под края показалась рука и…

Послышался звук шагов по камням, и друзья услышали, как кто-то говорит с придыханием:

– Per qui, signor Conte[34].

Сперва они увидели только коренастую фигуру портье в белой жилетке, приближавшегося с важным видом и пыхтевшего, как паровоз; потом позади него рассмотрели другую фигуру – высокого человека в темной одежде, который заметно прихрамывал. Рядом с расфуфыренным портье он казался почти невидимкой.

– Il Conte Giacomelli, – торжественно объявил портье.

Двое англичан поднялись из-за стола, протягивая ладони для рукопожатия, но их гость отступил на полшага и вскинул руку в римском приветствии.

– Как поживаете? – произнес он на превосходном английском. – Боюсь, я немного задержался?

– Всего на минуту-другую, пожалуй, – отозвался Филип. – Не о чем говорить.

Он украдкой рассмотрел графа. Ветвь падуба, нависавшая сверху, почти касалась его шляпы. В темноте он стоял так прямо и неподвижно, что можно было подумать, будто он подвешен к дереву.

– Сказать по правде, – резко сказал Дики, – мы почти поставили на вас крест.

– Поставили крест? – граф, похоже, был озадачен. – Как это поставили крест?

– Не тревожьтесь, – успокоил его Филип. – Он не собирался вас хоронить. Поставить крест может означать, ну знаете, много чего. В этом сложность нашего языка.

– Можно поставить крест на надежде, не так ли? – спросил граф.

– Да, – радостно согласился Филип. – На надежде, определенно. Это как раз и имел в виду мой друг: мы почти поставили крест на надежде увидеть вас. Мы не могли поставить крест на вас – это просто такое выражение, – мы ведь вас даже не знали.

– Понимаю, – сказал граф. – Вы меня не узнали. – Он надолго задумался.

Тишину нарушил Дики:

– Может, ты хороший филолог, Фил, но хозяин чертовски плохой. Граф, наверное, умирает от голода. Давайте выпьем по коктейлю, а потом пойдем в здание ужинать.

– Ну хорошо, заказывай ты. Надеюсь, вы не возражаете, – обратился Фил к графу, когда Дики ушел делать заказ, – но нас за ужином может быть четверо.

– Четверо? – отозвался граф.

– То есть, – сказал Филип, затрудняясь объяснить эту абсурдную ситуацию, – мы пригласили еще кое-кого. Я… я думаю, он придет.

– Это будет восхитительно, – отозвался граф, чуть приподняв брови. – С чего мне возражать? Возможно, я с ним тоже знаком, с вашим… вашим гостем?

– Вряд ли вы с ним знакомы, – пробормотал Филип, совершенно растерявшись. – Он… он…

– Пожалуй, он не de notre monde?[35] – снисходительно предположил граф.

Филип знал, что иностранцы говорят о сословных различиях более открыто, чем англичане, но все равно никак не мог подобрать нужных слов.