Он услышал, как где-то далеко Ханггартнер сказал: «Прощай, Георг, прощай». Это напомнило Георгу колыбельную песню, которая звучала все тише и тише и наконец совсем смолкла. Он остался сидеть, но через секунду вскочил и несколько раз ударил кулаком по столу, чтобы освободиться от сковавшего его напряжения. Ему удалось это, и даже легче, чем он сам себе представлял! Чтобы отметить успех, Хойкен снова открыл мини-бар. К счастью, там стоял целый ящик таких же бутылок шампанского. Обслуга продолжала исправно доставлять их, как будто отец все еще распоряжался здесь.
Хойкен налил себе бокал и, чтобы насладиться сегодняшним успехом, сделал еще несколько телефонных звонков. Ничто не могло испортить сегодняшний вечер, он знал это. Он чувствовал себя сильным. Георг поговорил пару минут с Петером Файлем и договорился с ним о встрече. Он послал Минне Цех сообщение об изменениях в настроении и планах Ханггартнера и в заключение побеседовал с Линой Эккель, которая держала его в курсе профессиональных новостей.
— С Ханггартнером? Ты сейчас разговаривал с Ханггартнером?
— Десять минут назад. Он приезжает послезавтра сюда, чтобы передать свою новую рукопись.
— Поздравляю, дорогой! Знаешь, что он еще вознамерился сделать?
— Нет. Говори же, что он задумал.
— Он планирует устроить выставку дневников своих прошлых лет.
— Ты серьезно?
— Абсолютно, потому что ничего не обходится без своей противоположности.
— Что? Что за чепуху ты говоришь?
— «Ничего не обходится без своей противоположности» — так будет называться выставка.
— Лина, прошу тебя. Это, должно быть, шутка?
— Нет, нисколько. Просто яркий немецкий язык Ханггартнера.
Когда Хойкен немного успокоился, он почувствовал себя таким опустошенным, что его даже не смешило воспоминание о разговоре с Линой. Чтобы отвлечься, он включил телевизор и лег на кровать. Петра Герстер как раз рассказывала о сегодняшних новостях. Она смотрела на него своими большими глазами так наивно, что хотелось немедленно простить ее за катастрофическое потребление гашиша, о котором она сообщила. Делала она это фантастически. Георг подумал, что все женщины, комментирующие новости, в которых суперважным считался собранный за день мусор, постоянно этот мусор перетряхивают и все же умудряются сохранять свою свежесть.
Наверное, он выдержал бы такое только при условии, что после каждой телепередачи мог предаваться какому-нибудь извращенному удовольствию — пить семидесятитрехпроцентный
Когда на экране появился какой-то синоптик и разразился сообщениями о температуре в Альбштадте и Баден-Вюрттемберге, Хойкен выключил телевизор. Он встал и, держа в руке бокал шампанского, снова подошел к окну. Движение на площади перед собором усилилось. Скоро должны были начаться вечерние мероприятия. В большинстве кабачков все места были уже заняты. Хорошо было бы сейчас с кем-нибудь договориться о встрече. С Моной Лизой или с женщиной, которая носит длинные черные брюки и белую мужскую рубашку. Он бы подождал ее в
Хойкен проснулся, как просыпался почти каждое утро, около половины шестого, он всегда просыпался раньше, чем зазвонит его маленький дорожный будильник. Четверть часа он лежал и мысленно обдумывал план предстоящего дня. Потом он вставал, медленно шел в ванную, натягивал свой халат и по узкой витой лестнице спускался на первый этаж.
Около шести он был уже на кухне. Хойкен всегда просыпался первым. Он любил утреннюю тишину кухни с ее запахами семьи и еды, с которыми привык начинать день. Георг засыпал кофе в маленький фильтр кофемолки, поставил молоко на плиту, наполнил чайник почти до краев и принес пачку газет, которыми каждое утро был забит почтовый ящик. Он положил газеты на стол, подождал, пока в чашку не потекла узкая коричневая струя, потом снял с плиты молоко, взбил его и уложил пенку тонкими снежно-белыми полосками на кофе. Горячую воду он налил в стеклянный заварочный чайник в форме полушара и опустил туда два пакетика чая. Хойкен поднимал, опускал и шевелил их, словно это были две маленькие марионетки, за которыми вились золотисто-коричневые вуали, пока весь сосуд не окрасился в янтарный цвет. Потом он вынул их и бросил в мойку, куда они шлепнулись, превратившись в два маленьких мокрых пакета.
