Ночные тайны полностью

— Гениально, — медленно сказал Ханггартнер, — это гениально. «Страсти души» — это суть всех моих маний. Неудержимое желание писать — это же страсть, неистовое желание, требующее всего моего времени и всех моих сил. Эти дневники можно читать, как роман, такая мысль мне еще не приходила в голову, можно считать эти записки моей автобиографией. Выпьем, Георг, за эту твою замечательную идею…

Они сидели почти до четырех. Остальные посетители уже давно ушли. Две бутылки «Barbera», одна «Veuve Cliquot Rose». Под конец разговор принял ностальгический характер. Ханггартнер вспоминал 50-е годы — время, когда он только начинал писать. Внезапно Хойкен вспомнил старую фотографию, очки Ханггартнера в золотой оправе и его молодое лицо. Он дал ему возможность наговориться всласть, а сам тем временем обдумывал еще один план: как запрячь Ханггартнера в работу по выполнению грандиозного проекта отца. У Вильгельма большие связи, он может помочь Хойкену привлечь известных зарубежных писателей. Но сегодня он не хотел больше морочить голову ни себе, ни Ханггартнеру. Роман и дневники — вот программа на следующий год, и этого вполне достаточно.

Когда они поднялись, к ним подошел Марини. Он тоже сообразил, кто теперь будет заказывать здесь «Veuve Cliquot Rose».

— Пожалуйста, Клаудио, заготовьте для нас на будущее эту редкую марку шампанского. В ближайшие месяцы мы будем часто ее заказывать, — сказал Хойкен, и Клаудио Марини кивнул головой, как ребенок, которому пообещали как раз то, о чем он мечтал.

Через несколько дней облака неожиданно рассеялись и подул сильный ветер. Стояли ясные солнечные дни, вся природа постепенно погружалась в осенний покой. Деревья на длинных аллеях вдоль Рейна застыли в своей яркой, вызывающей красоте. С противоположного берега тянулся и исчезал на середине реки легкий дым от первых костров.

Хойкен любил это время, лучшее время года. Ушла душная летняя жара, но в памяти еще хранились ее последние ослепительные картины. Сухая листва ложилась под кроны деревьев. Иногда по утрам уже случались первые заморозки, дул холодный ветер с Рейна и холмов, но солнце теплыми лучами покрывало все вокруг, словно теплой накидкой.

В концерне работа шла полным ходом. Вот-вот должна была открыться книжная ярмарка. Осенняя программа на рынке была уже давно, ее обсуждали рецензенты, оставалось только активизировать продажу книг, чтобы она длилась по меньшей мере до Рождества, а если повезет, и до весны. Когда книги расходились, на полках уже лежали новые, и старые названия исчезали навсегда.

У Хойкена в это время было очень много работы. Каждый день был заполнен до отказа — деловые встречи, круглый стол с представителями отдела сбыта и агентами, с отделом рекламы и отделом маркетинга. Собственно говоря, ему это нравилось. Работа отвлекала его и заставляла быть в тонусе. Параллельно Хойкен работал над проектом «Библиотеки». Он встретился с Петером Файлем, чтобы поделиться с ним своими соображениями по поводу создания серии книг о кёльнских кварталах. Несколько раз созванивался с Линой Эккель, которая вкратце описала ему ассортимент новых перспективных книг для его проекта. С Урсулой и Кристофом он больше не виделся и не звонил им. У них хватало работы в собственных издательствах. Кроме того, Урсула попросила братьев не звонить ей и связывалась только с Лизель Бургер или звонила непосредственно в клинику.

Клара уехала в Париж к писательнице, работу которой переводила. Жена договорилась провести с ней вместе несколько осенних дней на юге, в загородном доме, чтобы там закончить перевод. Когда Клара была в отъезде, Хойкену совсем не хотелось ехать домой. В такое время Вески брала на себя домашнее хозяйство и готовила на ужин свои невкусные блюда.

Когда он однажды все же заехал без предупреждения, чтобы надеть свежую рубашку и сменить белье, в доме оглушительно ревела музыка — итальянские сентиментальные песенки. Хойкен удивился тому, что Вески докатилась до итальянских песенок, но когда вошел в комнату, то увидел свою дочь, которая танцевала с черноволосым кудрявым парнем. Это выглядело легкомысленно и безобидно, и он сразу успокоился. В этом танце еще не было ничего от чувственного, лихорадочного прикосновения тел. Когда Хойкен открыл дверь и удивленно уставился на них, эти двое только рассмеялись.

— Что это такое? — крикнул он, стараясь перекричать струнный оркестр и хор. Мария подбежала к нему и показала CD. «Ренато Зеро», — прочитал он, но это ему ни о чем не говорило.

— Возьми с собой, — канючила Мария, — тебе точно понравится. — Она так просила, что пришлось подождать, пока диск не засунули в футляр и не передали ему. Но потом он все же поспешил улизнуть.