– С виду парень крепкий, – Реваев отпил немного коньяка и, причмокнув губами, повторил, – крепкий. Прошлый раз помягче у тебя был какой-то, мне больше понравился. Этот резковат будет.
– Я тебя про следователя спрашиваю, ты мне про коньяк талдычишь, – рассердился Илья Валерьевич.
– Да я про обоих, – Реваев сделал еще один глоток и отодвинул бокал от себя, – да, резковат. Но, думаю, справится. Он цепкий.
Реваев оказался прав. Две недели спустя еще одно дело, подвижек по которому не было уже почти полгода, было раскрыто. Да, совершенно случайно один из ключевых свидетелей вспомнил одну важную подробность, в корне менявшую положение вещей, да, он мог бы вспомнить её гораздо раньше, тогда, когда дело вел другой следователь. Да, этот свидетель мог бы никогда ни о чем не вспомнить, либо, вспомнив, тут же забыть, не посчитав нужным лично явиться в следственный комитет.
Но он вспомнил именно тогда, когда хоть какая-то зацепка по безнадежному делу нужна была именно Шемякину. И эти, новые, показания дали возможность молодому следователю раскрыть дело, с которым не смог совладать опытнейший специалист, проработавший в следствии более тридцати лет.
В день задержания преступников Шемякин превратился из подающего надежды юниора в сверхновую звезду, ослепительно вспыхнувшую на небосводе главного следственно управления. Конечно, кроме Шемякина, в управлении было немало толковых следователей с великолепными показателями раскрываемости. И почти у всех у них в работе было то или иное резонансное дело, но Карнаухов, почти полновластный повелитель весьма своеобразного мира со странным, чрезмерно длинным названием «главное следственное управление по раскрытию особо важных дел», полагал, что в его мире так же, как и мире большом, находящемся вне его власти, звезды зажигают, потому, что это нужно. Вот и он время от времени зажигал новую звезду, уверенный, что подобным образом мотивирует остальных молодых сотрудников, а заодно немного подстегивает опытных профессионалов, не давая им почивать на лаврах прежних заслуг.
Как бы это ни показалось странным с точки зрения устройства остального мира, но на вновь зажженную звезду проливался щедрый дождь, можно даже сказать, поток благодарности от руководства. Возможности руководства, особенно последние пару десятков лет были, если и ограничены, то границы эти располагались вне поля зрения рядовых сотрудников и порой казались вовсе не существующими. Внеочередное звание, квартира, хоть и не в пределах Садового кольца, но в непосредственной от него близости. Денежное поощрение в размере N-ного количества окладов, причем значение числа N было таково, что вслух его произносить считалось не очень приличным, во всяком случае, Шемякину его хватило на покупку только что обновившегося внедорожного монстра.
Еще одним бонусом, сопутствующим восхождению новой звезды, было внимание женской части сотрудников управления, если не всех, то значительной их части, включая приблизительно три четверти незамужних сотрудниц и около трети уже связанных браком. Поскольку служебные романы в коллективе категорически не приветствовались, Шемякин, проявляя чудеса конспирации, осмелился насладиться обществом лишь нескольких прекрасных дам из того изобилия, которое его окружало. Одной из этих «счастливиц» была Виктория.
Все произошло так быстро, что она потом не могла объяснить самой себе – как же так вышло. Да, Шемякин всегда выглядел необыкновенно привлекательно. Подтянутый, загорелый, непременно в идеально сидящем костюме, излучающий уверенность, что все будет хорошо. Прежде всего у него, но, возможно, и у тех, кто с ним рядом. Так как же можно не хотеть быть рядом с таким мужчиной, тем более что уже почти полтора года, после того как разорвала отношения со своим бывшим однокурсником, Вика ни с кем не встречалась.
Тем не менее все случилось гораздо быстрее, чем она рассчитывала. Как уверяла сама себя Крылова, виной всему были пузырьки углекислого газа и Шадэ. Пузырьки искрились в шампанском, и их было много. Ну а как иначе? Много шампанского, много пузырьков.
Шадэ звучала в такси. Низкий чувственный голос раз за разом повторяющий ««Smooth Operator, Smooth Operator» ласкал не только сквозь мембранные перепонки. Он лез под кожу, заставляя ее покрываться мурашками, пробирался в живот, отчего тот начинал наливаться мягким теплом, нежно, очень нежно касался груди, которой вдруг не хватало воздуха от этих прикосновений. Хотя, возможно, Вика не была точно уверена, груди касались не скользящие из динамиков звуки мелодии, а руки Шемякина. Одно она знала точно – под такую музыку нельзя было не целоваться. Это твердили все проглоченные ею за вечер пузырьки шампанского, и не согласиться с ними было невозможно.
