Самолет быстро снижался: маневрировать можно было только за счет потери высоты. Прибор показывал 400 метров, потом 300… 200…
Впереди совсем близко отливало сталью море. Мы медленно приближались к нему. Прожекторы не выпускали нас, пока мы не оказались низко над водой. Уже перестали стрелять зенитки, уже замелькали под крылом белые барашки волн, а лучи все продолжали держать наш самолет, опускаясь вместе с ним все ниже, ниже. Они почти легли на землю, освещая холмы, редкие деревья на берегу. Вероятно, немцы ждали, что мы упадем в воду.
Когда наконец лучи погасли и до нас с Ниной дошло, что «наша взяла», я спросила ее:
– Ну, как самочувствие?
– Нормально, – прохрипела она. – Посмотри на плоскости!
Я увидела две большие дыры в нижнем крыле. Насквозь просвечивало верхнее. Лонжерон был перебит. Словно флаги, болтались куски перкали.
– Ничего, долетим, – сказала я преувеличенно бодрым голосом, а сама еще раз подвигала рулями. Нет, управление не перебито, все в порядке.
Я подвернула самолет ближе к берегу, и вскоре под нами стала проплывать крымская земля, пересеченная оврагами, изрытая траншеями. Где-то здесь проходила линия фронта.
Внезапно я почувствовала слабость во всем теле, ноги мои затряслись, запрыгали, стуча о пол кабины. Я сняла их с педалей, попробовала прижать колени руками. Потом вытянула, расслабила – ничего не помогало. Ноги продолжали танцевать и совершенно не слушались меня.
Я приуныла. Все страхи остались позади, мы летим домой. Что же это со мной? Мне было не по себе. Однако Нине я ничего не сказала.
В это время раздался ее сиплый голос:
– Наташа, давай покричим.
«Покричим» значило, что мы должны убрать газ и на малой высоте поприветствовать наземные войска (крикнуть «Привет, пехота!» или что-нибудь в этом роде). Многие верили, что пехота их хорошо слышит, и честно «кричали», снижаясь над передовой. И мы с Ниночкой при удобном случае проделывали то же самое.
Но в этот раз мне совсем не хотелось «кричать». Да и не было желания выяснять, шутит Нина или нет. И я сердито ответила ей, что кричи, мол, сама: твой голос услышат лучше.
Как бы там ни было, а ее предложение вывело меня из угнетенного состояния. Ноги мои постепенно успокоились.
Над проливом облаков уже не было. На море сверкала лунная дорожка. До самого аэродрома мы летели в ясном небе. Тихо и мирно светили звезды.
Еще издали я увидела стартовые огни. Несколько неярких огоньков на земле. Там нас ждали. Там был наш дом.
Полетов нет. Дует норд-ост, штормит Азовское море. Ночью слышны глухие удары волн, разбивающихся о берег. Завывает ветер, будто пес скулит во дворе.
В небольшом домике, где размещается наша эскадрилья, тепло. Хозяйка с вечера натопила печь.
Вздыхают во сне девушки. Тоненько попискивают мыши. Осмелев ночью, они лазят по нарам, по одеялам. Мне не спится. Рядом окошко. Я смотрю, как мчатся по небу серебряно-черные тучи. Луна то прячется за ними, то выплывает, яркая, словно новенькая блестящая монета.
И вспомнился кусочек раннего детства. Мне три года. Вечер. Я стою на диване, а мама надевает на меня платьице, натягивает чулки. За окном – круглая луна. Такая же, как сегодня. Я смотрю на нее сонными глазами. Мне хочется спать. Но мы собираемся куда-то ехать. Кажется, в другой город. И спать нельзя…
…Стук в дверь. Вбегает дежурный.
– Тревога! Подъем! Штормовой ветер – все на аэродром!
Наша хозяйка, Ларионовна, уже встала, будит нас:
– Вставайте, вставайте, девочки, по тревоге вызывают!
Мы вскакиваем, зажигаем свечки, коптилки. Суматоха. Кто-то хватает чужой комбинезон, путает сапоги. Слышен чей-то истошный крик: из рукава комбинезона выпрыгнул мышонок.
Ларионовна смотрит, как мы толчемся в небольшой комнатушке, мешая друг другу, и подсмеивается над нами:
– Вера, Вера, да ты же брюки надела задом наперед!
– А, Ларионовна, какая разница?
Потом она исчезает и, когда мы уже выходим, одетые, на улицу, сует нам в карман лепешки:
– Там проголодаетесь, берите, берите…
К самолетам идем пешком по густой грязи. Машиной не проехать – увязнет. До утра дежурим на аэродроме. Шквальный ветер раскачивает самолеты. Наши бедные По-2 дрожат и напрягают свои деревянные мускулы, а мы стараемся удержать их на месте.
Утром ветер немного стихает, и мы бредем через аэродром обратно. От налипшей грязи ноги кажутся пудовыми.
Тащимся молча. Только Вера Белик не в настроении. Всегда спокойная, уравновешенная, она сегодня ворчит, ругает погоду и все на свете. Ругает шутя, для облегчения души. А войдя в дом, вдруг валится на нары и громко плачет:
– А-а-а…
Странно смотреть на нее: по лицу катятся слезы, а сама она смеется. Над собой. И мы понимаем – просто она устала. Устала от бессонных ночей, от напряженных полетов с вечера до утра, устала от зениток, от ветра, от густой грязи. Это пройдет, нужно только хорошенько выспаться.
Прибегает шестилетний Витька, сын Ларионовны. Раскрыв рот, удивленно смотрит на Веру:
– Тетя Вера, почему ты плачешь?
Она смотрит на него сквозь слезы:
– Я не плачу, я смеюсь…
– Нет, ты плачешь! Тебя ранили?
