В нескольких письмах описываются ограничения, наложенные графом на Гольдберга и других слуг. Никому из них не разрешалось покидать замок после захода солнца и всем строжайше воспрещалось входить в покои хозяина. Они также не имели права оставлять замок по воскресеньям.
3 января 1741 года
Дорогой брат, граф снова неистовствует. Распорядился снять все кресты в замке. Помнишь распятие, которое дал мне отец перед отъездом в Дрезден? Граф сорвал его со стены, где оно висело над моей кроватью, и бросил в огонь!
В своей неспособности уснуть он винит Бога. «Бог уже достаточно наказал меня», — постоянно говорит он, но за что — я не знаю.
Прошлой ночью я сыграл ему небольшую пьесу собственного сочинения, и он был очень доволен. Ближе к рассвету граф остановил меня, чтобы рассказать о «Семи спящих Эфеса», группе христиан, подвергшихся преследованиям за отказ поклоняться идолам. Вечером, накануне дня, когда им предстояло испытать гнев императора, Господь, дабы защитить их, повелел им погрузиться в сон на триста семьдесят два года. В назначенное время Он пробудил их, восстановив веру горожан в воскрешение.
«Каким же жестоким Богом надо быть, чтобы лишать сна одних и даровать его на столетия другим!..—
Говоря это, граф сжимал кулаки и трясся от ярости. — Представьте себя на месте одного из этих семерых. Вы просыпаетесь и видите, что мир, в котором вы жили, остался в прошлом. Империи пали. Друзья, семьи, жены и дети давно погребены. Вы всеми забыты. И все же, Гольдберг, у меня положение еще хуже. Я принужден смотреть на все это каждый день, каждый час. Словно заключенный в круг,—
он приподнял с груди медальон, — я вовлечен в это бесконечное движение, не зная ни сна, ни радости».
Граф отвернулся, и я поспешно покинул комнату. С тех пор меня одолевает страх. Каждый день я думаю о том, чтобы сбежать из замка и покинуть город, но он следит за мной зорко, как ястреб. Надо идти…
Твой Иоганн
В теплой, плохо проветриваемой комнате душно, и Саманта ловит себя на мысли, что ей не по себе от тишины и одиночества. Она снимает куртку и вешает ее на спинку ближайшего стула. Над головой негромко гудят лампы дневного света, и их тихое пощелкивание начинает отдаваться странным, далеким эхом. Эхо становится громче, и Саманта наконец понимает, что кто-то идет по коридору. Шаги звучат ровно и мерно, как будто отсчитывают время.
Топ, топ, топ, топ.
Сердце словно проваливается, и она обеими руками хватается за край стола. На шее выступает пот.
Топ, топ, топ, топ.
Она не могла определить, откуда доносятся звуки. Эхо разлеталось во всех направлениях с четким ритмом тикающих часов. Она просидела долго, не замечая времени, не обращая внимания на то, что другие студенты уже ушли. На столе перед ней валялись, будто разбросанные порывом ветра, листкис
пометками по конституционному праву. Из-под завалов из книг и бумаг едва виднелись пустая бутылка воды и пакетик миндальных «М&М».
