– За пятачок? – вспомнил Сережа про станционного смотрителя. Классическая картина: черно-белая окраина кладбища, одинокая барынька утоптала снег у камня; для чужой грусти – и места нет.
– А нет могилы, – резко сказала хранительница музея.
– Как нет? – разлетелась картинка.
Даже ремонт не внес беспорядка, какой бывает в жилом доме: если хозяин гулял недавно – то рукав шинели завернулся, если копал в саду – кусочек земли на лопате прилип.
На толстом гвозде висело чучело серой шинели, рядом стояла кованая лопата. На столе – медное беремя самовара, алюминиевые кружки с погнутыми ручками, ржавый подсвечник – тяжелый и неуютный, стеклянная чернильница-непроливайка, с темной жидкостью на дне.
Странно, но Сережа не узнавал ничего в доме поэта, как будто он бывал здесь раньше.
– Этими чернилами он писал?
– Те давно высохли, – ответил Паша. – Мама сажу разводит и доливает.
– Денег мало дают, – кивнула Зоя Михайловна, протирая тряпкой пыль на столе.
– Тут половина ее вещей! Точнее сказать: ее давней верности к неизвестному герою!
– Я просто додумала, – скромно оправдывалась хранительница, хотя ей было приятно об этом говорить.
– Должны же были стаканы быть! Я их у бабушки взяла. Посмотрите: синие, толстые! Книги обязательно! Вот – купила у букиниста!
– Сурьезные стаканы, – острил Паша.
– Обычно я начинаю экскурсию словами: «Этого поэта можно было бы сравнить…»
– Не надо, мам, – перебил ее сын. – Давай показывай, где здесь ломать?
– У нас хорошая экспозиция, – с легкой обидой произнесла мать.
– Лавка старьевщика!
И опять Сережу кольнуло это чувство: он представлял себе все по-иному. Не те стены, не те вещи! Вот только фарфоровая китаянка ему знакома. Такая же статуэтка стоит на полке у его мамы. Желтая принцесса, сидящая в позе лотоса. Лицо белое, глаза – две черные развернутые запятые, губы – алая ранка. Тонкая шея проколота тупой иглой, маленькая головка на маятнике покачивается с нездешней грустью.
– Дневники его покажи, – предложил Паша. Работать ему не хотелось. – Где он про носки писал…
– Это не главное, – сухо оборвала мать и подвела своих работников к разобранному полу.
– Вот, ваш знакомец Валера доски оторвал и давай топтать культурный слой!
– Большой слой-то? – шутил сын, осматривая подполье. – В смысле: богатый?
– Я там пуговицу нашла!..
– Может, еще чего найдем. – Паша нагнулся над дырой. – Муравский знал ведь, что за ним скоро придут!..
– Колечко еще нашли.
– Золотое?
– Медное. А на нем надпись – дороже золота!
– Какая?
Зоя Михайловна произнесла тихо, но торжественно:
– «Кого люблю – того храню!»
Любовь в юности сама бывает кладом. И, как всякий кладоискатель, Сережа знал свой верный путь к нему. Он открыл шкаф, но там было пусто:
– А рукописи где?
– Вы заметили верно. – Хранительница подошла и закрыла шкаф, будто берегла даже пыль на его полках. – Без рукописей музей, как дом без печки!
– Это опять фраза из экскурсии!
Паша спрыгнул в подпол, схватился за доску, пытаясь оторвать ее. Потом отряхнул ладони и снисходительно глянул на друга, мол, смотри, что надо делать!
– Осторожно! – беспокоилась мать даже за трухлявую доску.
Непонятно было, как начинать делать ремонт, если на каждую тронутую вещь у нее возникала досада и желание все тут же восстановить.
Сережа потрогал шинель, отгадывая, толстым или худым был ее хозяин.
– А сколько лет ему было?
– Никто точно не знает.
– О нем вообще ничего не известно, кроме анекдота про носки.
– Паша!
– Короче, понятно, надо разбирать пол. – Сын вылез из ямы. – Пойду за гвоздодером.
Сережа взял старую ручку с ржавым бесплодным пером и подержал ее на ладони.
– Как тихо здесь! – сказал он и положил ручку. – У моей бабушки в деревне самой громкой вещью в доме был железный будильник!
– Да, место тихое.
– А что за анекдот про носки?
Зоя Михайловна села на стул, подтянула черную ленту на затылке, морщась, будто ее мучила головная боль:
– Муравский бросил в печь свои старые носки. А рядом мужики дом крыли. Ну и запах учуяли «чертенячий»!
Она говорила так, словно подслушала где-то и теперь ей было стыдно:
– Откуда, мол, запах такой? Всю деревню по крышам перебрали! А это в носках резинки были…
– И все?
– Почерк в том месте неразборчив, – пожала она плечами, словно могла ошибиться.
– И пошел слух.
– Мой грех. Думала, так будет к народу ближе.
Она поднялась и стремительно вышла из дома, склонив голову, будто проем двери был ей мал. Но на крыльце распрямилась, горделиво поглядывая на село.
– Я думаю: с крыльца надо начать. Пусть все видят!
Сережа вышел за ней. По дороге он оступился, обломок кирпича упал на доски, и фарфоровая китаянка покачала головкой. «Надо позвонить», – вспомнил он про маму.
Солнце уже пекло. Туман рассеялся. Белые горы вдали сосали из неба глубокую синь.
– Неужели он ничего большего не оставил здесь?
– Что значит: большего? – обиделась Зоя Михайловна.
– Какого-то слова, жеста!..
– А что он мог? Разруха, почта не работала.
– Он же поэт!
– И что?
– Тютчев посольство в Италии закрыл на клюшку, – сережа шлепнул пальцем по замочной скобе, – чтобы встретиться с возлюбленной в Германии! Той самой: «Я встретил вас и все былое…»
