– А что такое телячья избушка? – улыбнулся Сережа. Он вообще любил делать паузу после первых строк новой книги. Чтобы вслушаться в их звучание, словно в камертон, по которому автор настраивал весь дальнейший текст.
– Первое время он жил в летней кухне, где зимой держат телят, – пояснила хозяйка, не отрываясь от своей тетради.
Странички серые, в клеточку. На полях чернильные пятнышки и штрихи, видимо, поэт чистил перо.
Сережа открыл наугад в средине тетради:
«24 августа.
Хозяйка увидела мои ножницы для ногтей. Говорит, продайте! Молоком буду поить весь год! Я стал отказывать. Она опять: Христом Богом прошу! Иначе украду. Не вводите в грех!.. Теперь пью молоко, а ногти срезаю ножом».
Немного стыдясь за то, что он отрывается от компании, Сережа перевернул еще несколько страниц, чувствуя на ощупь их тонкость и шершавость:
«3 сентября.
Никак не приучу хозяйку стучаться в дверь. Принесла мне простокваши. А я прошу у нее алычовку!
Вечер. Я пьян, правда, в меру. Если сегодня опять мне приснится эта сволочь… из вокзального буфета, то не знаю, что с собой сделаю! Душно, пойду ночевать на сеновал».
Сережа зажал ладонью страницу:
– А у вас есть сеновал?
– А что на диване – не мягко? – тяжело заскрипел стул под захмелевшим хозяином.
– Романтика, – объяснил Паша, убирая со стола пустую банку, – пусть хлебнет.
– У нас там постелено, – сказал отец, окончательно смирившись с тем, что старший сын не придет. – Иногда Гена ночует, как беглый какой…
Зоя Михайловна протянула Сереже почтовую открытку:
– Вот закладка… С женой поругается, а в доме спать уже не может! В своей кровати.
На открытке был изображен крейсер «Аврора» с оранжевым лучом по синему небу; и эта яркая полоса странным образом напомнила ему о телефонистке. Луч выражал какую-то мгновенную ясность, которую он принимал за влюбленность.
Сережа закрыл дневник и прижал его к груди. Этот жест не ускользнул от хозяйки: она глядела с сомнением на то, что бесценная тетрадь будет лежать на сеновале. Зоя Михайловна вспомнила свою порывистость в музее и, чтобы ее откровенность не выглядела ошибкой, все же решила расстаться с дневником на одну ночь.
Допив пиво, хозяин заторопился во двор, сказав, что ему надо проверить калитку. А заодно показать гостю сеновал.
В сарае было тепло и душно от прошлогоднего сена. К запаху сухой ромашки примешивался горьковато-меловой дух голубиного помета. Наконец-то Сережа остался один и мог спросить себя: что будет завтра? Опять скучный музей, пыльная дыра в полу? Приходить на почту в каждую ее смену?.. Мысли мутились, подобно туману, что поднимался сейчас из остывающих берегов реки.
Где-то в глубине сарая всполошились голуби, беспокойно раздувая грудь. При бледном свете луны, что проникал из щелей, Сереже вздумалось прочесть из дневника строчку наугад. Он раскрыл тетрадь, провел пальцем, едва разбирая слова: «Во всякой влюбленности у меня была одна предтеча…» Глаза слезились; и было непонятно: подтверждение это того, что он задумал или нет? Слово «влюбленность» успокоило его. А вскоре однообразное гуление птиц усыпило юношу, оставив все вопросы до утра.
Среди ночи, когда луна уже светила с другой стороны, ему вдруг почудилось, что кого-то зовет его. Долго и тревожно! Когда сон стал тоньше, он услышал отчетливый жалобный писк. Сережа проснулся: звуки доносились глухие, как будто из подземелья. Он подождал, но даже голуби молчали, а слабеющие крики уходили все глубже и глубже. «Странно, – подумал он, нащупывая спуск к лестнице, – никто не всполошился, не вышел из дома, словно это был еще сон».
В свете луны (ему запомнились косые яркие полосы на крыльце) он увидел черную яму открытого погреба и услышал отчетливый писк котенка из него. Обняв влажную лестницу, пахнувшую гнилью, он осторожно сполз вниз. На полу меж решеток нащупал в воде мокрый дрожащий комочек. Поднял его, ощущая ладонью липкую шерсть и то, как через тонкие ребрышки ударяется в нее испуганное сердце.
Ни жалости, ни геройства он не испытывал. Сережа уложил спасеныша на одеяло, чувствуя, что сам тоже продрог. Ему просто хотелось, чтобы завтрашнее утро было счастливым для всех. А страдания или гибель маленького котенка могли бы помешать его будущей решимости.
Укрывшись одеялом, он пытался заснуть. Но сено шуршало всеми измятыми травинками, как будто рассказывая о пологих склонах и уютных лесных полянах вокруг деревни, приглашая облюбовать их прямо сейчас. И было такое ощущение, лежа на двухметровой толще сена, что душа парит, стремится куда-то поверх заборов, петляющей реки, хлипких мостков, кудрявой зелени черемух, даже поверх скалистых гор.
К тому же котенок продолжал мяукать, дрожать и чесаться. Потом он полз по одеялу, горелапо цепляясь когтями. Уткнувшись холодной капелькой носа в Сережины волосы пониже затылка, он загурлил простуженной фистулкой.
Сережа вернулся на землю, но еще долго бродил в окрестностях своей души, бесцельно и безоглядно.
