— Давай не будем спорить, — предлагает он. — Я пойду приведу себя в порядок.
И мне остаётся только следовать за ним, обратно по тропе в дом, где Финн умывается и перевязывает руки. Он даже не вздрагивает, когда я обрабатываю его спреем для первой медицинской помощи, хотя знаю, что тот жжёт. Он не вздрагивает, когда я говорю ему, что ему следует быть более осторожным. Он просто продолжает оставаться спокойным.
И этого достаточно, чтобы напугать меня.
Поскольку достоверно о моём брате можно сказать только одно — он никогда не бывает спокойным. Это не его фишка.
Однако не сегодня.
Мы сворачиваемся калачиком в моей комнате и слушаем музыку — старые альбомы, которые любила мама… «The Beatles», «The Cure», «U2». Начинается дождь, стекая по стеклу, словно реки, и Финн наконец поворачивается ко мне.
— Я сделал это не нарочно.
— Хорошо.
— Я устал, Кэл.
Он и выглядит очень усталым. Слишком бледным и тощим. Я судорожно вдыхаю, поскольку кажется, что он распадается на моих глазах. А папа настолько погружён в своё горе о маме, что даже не замечает этого.
Лишь я одна.
Как всегда.
— Ты должен начать лучше питаться, — говорю я.
— Знаю.
— Давай поспим, Финн, — предлагаю ему. Он кивает и забирается в мою кровать. Я накрываю его одеялом, прежде чем свернуться калачиком рядом с ним. Он быстро засыпает и даже не шевелится.
Под ним, между матрацами, лежит его дневник. И я знаю, что должна заставить себя прочитать больше, как бы сильно это меня ни пугало, потому что мне нужно добраться до правды.
Что-то его беспокоит, что-то гложет, и, мало-помалу, это вконец сведёт его с ума… если я ему не помогу.
Я не могу спать. В этом-то и проблема. Теперь я редко сплю, и покрасневшие глаза доводят меня до грани. Они всё горят и горят, и всё равно сон не идёт.
Даже сейчас я чувствую, как Калла наблюдает за мной, ждёт, когда я стану нормальным, ждёт, когда я усну, так что я притворяюсь. Делаю вид, что вижу сон.
Но я обманщик.
Вместо того, чтобы спать, я лежу, слушая треклятые голоса.
Они шипят, и шепчут, и визжат, и кричат, и я борюсь с желанием вздрогнуть, почесаться, завопить. Но, несмотря на это, я лежу неподвижно, как труп, и тихо, как призрак.
А это уже мой голос, возвышающийся над остальными, раздающийся громко, ясно и значимо. Я могу отбиться от них на некоторое время, на достаточно долгое время, чтобы сделать это. На достаточно долгое время, чтобы спасти её.
Моя тайна раскроется. Но сначала я спасу её.
Я сплю до самого утра, а когда просыпаюсь — Финна рядом нет. Это первое, что я замечаю.
Открываю глаза, и моя рука пробегает по прохладной гладкой простыни вдоль пустого края кровати.
Второе, на что я обращаю внимание, — это звуки фортепиано.
И это очень странно, поскольку я знаю, что на сегодня не назначено никаких похорон. А мама была единственной в нашей семье, кто умел играть.
Я вылезаю из кровати и спускаюсь по лестнице, медленно продвигаясь к похоронному залу, не зная, что ожидаю увидеть. Но ничто не подготавливает меня к тому, что оказывается в действительности.
За фортепиано сидит Деэр, солнечный свет льётся из окон выше и отражается от его тёмных волос, словно он был избран самим Господом. Его глаза закрыты в сосредоточенности, и он играет так, будто музыка течёт через него, словно кровь или воздух, будто он должен играть, чтобы жить.
Я прислоняюсь к двери и наблюдаю, как его пальцы порхают по клавишам, извлекая из них музыку со всем изяществом превосходного пианиста. Я не узнаю произведения, но оно прекрасное, чарующее и грустное.
Очень подходящее для этого места.
И хотя Деэр одет в тёмные джинсы и обтягивающую чёрную рубашку, а на среднем пальце модное серебряное кольцо, он тоже подходит этому месту.
Потому что он играет на фортепиано так, как и должно быть сыграно.
С благоговением.
Здесь, в этой часовне, исключительно правильно чтить своих близких, а тихое умиротворение этого помещения предназначено для того, чтобы отдавать дань уважения умершим.
