Эту картину семейного счастья остается дополнить только тем, что я начинаю спиваться – не так, как это делают простые мужики, а спиваться по-интеллигентному, как спиваются состоятельные люди. Пить я начал еще в голодное время студенчества, потом следовал перерыв, когда я пил только в компании, а сейчас я напиваюсь уже в одиночку, и это вошло в привычку. Кажется, немного нужно силы воли, чтобы отказать себе в роковой первой рюмке, а между тем нет ничего труднее. С другой стороны, как-то делается легче, даже почти совсем легко. Я как-то подсчитал и выходит, что я пьян почти каждый день, т. е. пьян к вечеру, пьян прилично, так что посторонний глаз даже и не заметит. Что делать, так сложилась жизнь, как говорят все потерянные люди. Я себя не оправдываю и не жалею. Много нас таких, ох, как много… Недавно я рассматривал свою особу в зеркало, чем вообще не занимаюсь: пополнел, даже начинаю брюзгнуть, лицо с краснотой – вы бы не узнали меня. И это человек, который еще так недавно мечтал о чем-то, у которого была потребность в идейном существовании, который хотел вести вас, нет, идти с вами рука об руку куда-то вперед, в мир лучших идей, чувств и понятий! Да, нас много, и представьте, что в этой среде вы встречаете и художника, и артиста, и писателя, и ученого – все они составляют одно собирательное больное, и у всех одна и та же история. Дома меблированный ад, а вне дома – кабак по состоянию. Мы встречаемся именно в этих кабаках, знакомимся по-кабацки, а потом не узнаем друг друга вплоть до новой кабацкой встречи. Ну, я простец, банковская запятая, а те-то отчего пьют? Остаюсь при глубоком убеждении, что дело в женщине, именно в интеллигентной женщине, которая доводит интеллигентного мужчину до позорного конца. Это не обвинение третьего лица, чтобы оправдать себя. Нет и нет… Говорю это с глубоким прискорбием. Эту интеллигентную женщину я могу сравнить… Ах да, я недавно по поручению банка выезжал осматривать три тысячи десятин строевого леса, который был заложен у нас. Представьте, вековые чудные сосны и ели пожирались ничтожной белой бабочкой «монашенкой». Они стояли в своей вековой красе уже приговоренными к смерти, а под корой неустанно точили маленькие червячки, прекращая доступ питательных соков из земли. Мне казалось, что эти сосны мы, то есть я, и что я готов вдобавок ползать у ног своей монашенки… Считаю своим долгом оговориться: я говорю «интеллигентная женщина» не в смысле образования – Боже меня сохрани! – а только в смысле известного круга общества, и это совсем не значит, что я предпочитаю необразованную женщину. Тысячу раз нет… Разве Marie образованная женщина, хотя она кончила институт и слушала какие-то курсы? Я преклоняюсь пред образованием, как единственной силой, которая ведет человечество вперед и делает отдельные единицы счастливыми. Когда-то и я мечтал о науке, о подвиге, о жизни по совести… Ну, об этом не будем говорить.
Закончу свое затянувшееся письмо характерным эпизодом. Представьте себе, что я прибил Marie… Да, прибил, как пьяный мужик, потому что и сам был пьян. Она сказала мне какую-то вызывающую грубость, – сейчас даже не помню что. Я ее ударил, схватил за горло и бросил на пол. Она как-то жалко пискнула, закрыла лицо руками и, как индюшка, приготовилась ко второму удару. Я оттолкнул ее ногой и опомнился.
– Ты не стоишь даже того, чтобы тебя бить, – проговорил я.
Она страшно испугалась, и это, кажется, был единственный случай в нашей совместной жизни, когда она была естественной. Да, она совершенно естественно защищала свое лицо руками, как скупой стал бы защищать естественно свой мешок с золотом, а для нее ее детское лицо – капитал. Когда я проспался на другой день, то пришел в двойной ужас: мне страшно было совестно за свое зверство, а потом я испугался за Marie – ведь она на все способна. Мне даже сделалось ее жаль. Конечно, мы должны разойтись, но куда она пойдет, она, которая не способна ни к какому труду, ни к чему серьезному? Я уже видел ее содержанкой, потом кокоткой… И представьте себе, когда я пришел к ней просить прощения, она даже не была рассерженной, а только спросила уже на ты:
– Скажи откровенно: ты бил когда-нибудь других женщин?
Я понял этот вопрос и, хотя не шевельнул пальцем ни одной женщины, соврал без всякой совести:
– О, я постоянно их бил… Ты меня еще не знаешь!
Эта гнусная история кончилась ничем, и Marie сделалась как-то мягче. Я чувствовал, как она меня наблюдала потихоньку, открывая во мне другого человека. Боже мой, до чего она была мне противна… Я, кажется, теперь начну ее бить уже серьезно. Но будет. Прощайте.
Р. S. А как хочется жить… Ведь я еще не жил совсем, а жить для меня – это думать о вас. Я помещаю в вас все лучшее, самое дорогое и чистое – в вас моя несбывшаяся молодость, мое несбывшееся счастье… Прощайте!
Р. S. Начинаю прямо с постскриптума, потому что начала нет.
