Всё, что осталось перед ним — это казённого типа белая дверь, над которой висела табличка с крупной надписью "Exit". Он мог бы ещё успеть оглянуться, но побоялся, и дотронулся пальцами до ледяной ручки. Дверь была заперта.
… Она вся была где-то между Шестидесятыми и Вечностью. Я не могу сказать, пусты ли были её глаза или наполнены особым смыслом. Её глаза не смотрели на меня и не смотрели на этот мир вообще. Она стояла внизу, никуда не шла, не спешила, и навряд ли ждала кого-то — во всяком случае, мне не показалось, что она ждала кого-то определённого; однако, почти все из нас всю жизнь ждут кого-то или чего-то. Как будто для тех, кто не мог догадаться иначе, она держала в руках сборник стихов Моррисона, держала обложкой от себя, показывая всем, что это за книга. В первый момент я подумал, что, может быть, она продаёт книги Моррисона. В её лице было что-то сомнамбулическое, сверх-реальное. А лицо было очень, очень наивное, детское, в обрамлении густых, чёрных, плотно окаймляющих волос. А волосы были длинные и распущенные — так мне показалось. Она была не здесь, но Там.
Я точно знаю, что люди умеют сходить с ума, но вот теперь мне интересно, кто она, что она делала там, внизу, что она ждала и какой будет её смерть. Я хотел бы на одну секунду войти в неё, овладеть её органами чувств, чтобы узнать, что она чувствовала, как она чувствовала, и — чем чёрт не шутит? — о чём она думала. Только на одну секунду.
С чего начать, когда описываешь женщину? Допустим, с глаз. Глаза у неё как у кошки. Уши — как у рыси. Зубы как у моллюска. Hоса такого я в природе не видел. Hос, в самом деле, как у дуры. Подбородок острый, а морда вообще похожа на волчью — особенно когда она скалится. Кажется, у павианов тоже есть что-то в этом роде. Во рту у неё горько. Ладони широкие, полные костей. Кожа загорелая и почти ухоженная, но это не делает её сильно лучше…
Урбанистический рок рождает мысли
Honey, я принёс это тебе, я вложил это в твои безжизненные руки, как будто так всё и быть должно. Я не извинился, хотя старуха, которая это видела, густо покраснела, чего я от неё совсем не ждал.
Honey, мне было трудно, но так весело. Honey, я давно так не веселился. Honey, не отказывай себе в этом. Я вижу тебя и я знаю, что ты есть, хоть ты в очередной раз испугалась.
Honey, мне ничего от тебя, в сущности, не надо: у меня всё есть. Бескорыстие — лишь только слово, и ты можешь вкладывать в него любой смысл. Знаешь, теперь я предпочитаю свободные формы, концентрирующие мысль. Это оказалось проще для меня теперь, и я, конечно, выбрал именно это.
Блюз рождает мысли
Безмозглый солдат играет на губной гармошке для мусорного ведра, картофельных очистков и своего товарища по службе. Эрик как угорелый носится, содрогая перекрёстки звоном своих карманных денег. Сюжет развивается, и скоро туда должен прибыть целый взвод гарнизонных крыс, которым так повезло в любви, но увы — не повезло в смерти. Отвязный рок-н-ролльный ритм теряет остатки стыда и превращается в навязчивое регги. "Стыд нужен буржуазии!" — бушует Эрик и подходит к электрической розетке. Гармония приобретает трагический оттенок, все ждут насилия и крови, и с надеждой смотрят на жизнелюбца Эрика.
