Эту рукопись нам передал начальник тюремной стражи одного пьемонтского городка. Расплывчатые сведения об оставившим ее в камере таинственном заключенном, переданные нам этим человеком, завеса тумана над судьбой автора, какое-то странное сплошное молчание со стороны тех, кто знал исписавшего эти страницы человека, все это заставило нас удовлетвориться тем, что нам дано было знать, и удовольствоваться этими остатками манускрипта - за вычетом съеденного мышами - на основании чего, мы полагаем, читатель сможет составить себе представление о необычном деле Гумберта Гумберта (но разве не парадоксальным образом оказался таинственный узник Владимир Набоков беженцем в области Ланге и не раскрывает ли нам эта рукопись неведомое обличие многоликого противника морали?) и извлечь из этих страниц содержащийся в них скрытый урок - урок высокой морали под прахом низкой распущенности.
Нонита. Цвет юности моей, тоска ночей. Я никогда не увижу тебя. Нонита. Но-ни-та. Три слога как сотканное из нежности отрицание: Но. Ни. Та. Нонита, да пребудет память о тебе вечно со мной, пока не станет твой образ тьмой, а покоем твоим - гробница.
Мое имя Гумберт Гумберт. Когда произошло все это, я бесшабашно изнурял себя торжествами юности. По словам знавших меня раньше, не тех, чьи очи видят теперь в этой камере иссохшего человека с первыми признаками пророческой растительности, от которой шершавеют щеки; по словам знавших меня тогда людей был я отроком даровитым с налетом меланхолии, которой, полагаю, я обязан южным хромосомам моего калабрийского предка. Девы, коих познал я, вожделели ко мне всем неистовством своего цветущего лона, обращали ко мне всю земную тревогу своих ночей. Я плохо помню юниц, коих познал, мои глаза едва скользили по их щекам, золотящимся против света шелковистым, прозрачным пухом, я пылал тогда совсем иною страстью.
А пылал я, друг мой читатель, со всем безумством моих прилежных годов пылал я страстью к тем, кого ты с рассеянной ленцой назвал бы "старицами". Всей глубинной сумятицей моего молодечества тянулся я к ним, уже отмеченным строгостью неумолимых лет, согбенных фатальным исходом восьми десятков зим, жестоко угнетенных желанным призраком старения. Для описания этих дряхлиц, пренебрегаемых большинством мужчин, удостоенных непристойного безразличия тривиальных
Что сказать вам, осуждающим меня (toi, hypocrite lecteur, mon semblable, mon fr re! тебе, лицемерному читателю, моему подобию, брату моему!) об утренней добыче, которую предлагают топи этого нашего поземного мира в высшей степени лукавому обожателю паркиц! А вы, стремящие свой бег по вечерним садам в тривиальном преследовании едва округлившихся телом отроковиц, что знаете вы о смиренной и вкрадчивой, возбуждающей зуд слежке, которую любителю ветхих дев дозволено вести со скамейки старого сада в душистой тени базилики, на гравийной дорожке пригородного кладбища, на углу богадельни в воскресный час, у дверей ночлежки, в рядах псаломщиков попечительской процессии, на благотворительной лотерее, всегда из закрытого от посторонних взглядов любовного, увы мне, неизбежно целомудренного укрытия, откуда можно вблизи следить за их изрытыми вулканическими складками лицами, за водянистыми, затянутыми катарактой глазницами, за неверным движением иссохших, впавших в изысканный провал беззубого рта губ, иногда прорезанных сверкающим ручейком слюнявого экстаза, за уродливыми узлами рук, едва перебирающих четки, нервно дергающихся в непристойном, провокационном тике!
