- Он хочет сказать, что вот уже сорок лет ворует души… - Объяснил я, ничего не понимающей Мехне. – Четыре души на десятилетие, если все идет спокойно и размеренно. Если же «нервы, раны и алкоголь», то… В общем, сколько у вас на личном счету, герр? Тридцать семь человек за сорок лет? А было бы тридцать восемь, но, вы попались мне, и теперь будете стареть медленно и верно, как завещал ваш любимый господь. Правда, умереть в кругу членов семьи у вас не получится – настоящей семьи нет, а ваши создания с большим удовольствием вас сожгут заживо, оживят и сожгут еще пару раз.
- Они все – все-все-все! – не стоят и секунды моего времени, секунды моего внимания! – Вот теперь Клаус-Марию реально вштырило и понесло! – Я творил! Для фюрера, для Народа, для – Германии! Я разрывал клетки и прорывался в неведомое, решая задачи, от которых отказывались лучшие умы не только Германии, но и всего мира!
- Это он про Менгеле, если что… - Пояснил я Мехне, шепотом, чтобы не перебивать впавшего в раж, мужчину.
- Я самолично нырял в тайны цепочек ДНК, создавая свои и споря, и доказывая толстокожему слону…
- Альфред Бишоп… - Пояснил я, сомневаясь, что Мехна знает, о ком речь, но, судя по тому, как она побледнела, бабушка епископа точно знала и, как бы ни лично!
- Я…Самый молодой ученый своей Германии!
- Это – правда, - я вздохнул. – В четырнадцать он ассистировал Конти. В двадцать четыре…
- Так почему он жив, Макс? – Мехна встала с табурета и Клаус-Мария вновь влип в стену. – Почему, Макс?
- Помнишь, ты спрашивала, за что я ненавижу европейцев? – Я встал с теневого табурета, который тут же распался на клочки и исчез. – Вот за него. В девяностых, в Германии, его «ловцы» взяли меня в оборот. В его лабе, на момент моего появления, уже было двадцать семь европейцев – французов, англичан, немцев, итальянцев и прочих, «европейздатых», на семерых охранников.
Я сделал глубокий вдох и медленный выдох, вспоминая те моменты и то состояние.
- Знаешь, сколько из них сдали меня, что я хочу бежать, охране?
Мехна покрутила головой.
- Двадцать шесть! Двадцать шесть человек! А двадцать седьмой не сдал только потому, что знал, что меня сдали, хотя и он свою лепту внес – придержал дверь, когда меня тащили…И знаешь, что произошло, когда я все-таки сбежал? Ничего. Вообще. Люди на улицах радостно тыкали в меня пальцами и орали: «пьяный русский, где твой медведь?!».
