Ноосферату полностью

Да, этот тайник оказался трех этажным домом, одной из стен своих выходящим на «могучую французскую реку», которой никак не могли дать ума.

Открыв форточку, запустил кофеварку, протащенную в первый же день и, дождавшись первой порции, схватился за дневник.

Последний Старейшина настолько ратовал и радовался приходу фашистов во Францию, что это сквозило в каждой строке дневника, ровно до того момента, когда немчура отхватила по шапке в зимней компании.

Сорок второй и сорок третий год Старейшина писался кипятком от злобы, всей своей душой рвясь на восточный фронт, но так туда и не попадая.

Год сорок четвертый наглухо сломал Старейшину.

Он уже не собирался вооружать армию, не восхищался гением чудо-фюрера, а запасался.

Старейшина хапал все, до чего дотягивались его загребущие руки, так что придется понырять в Сене, отыскивая проход в котором его орлы и орлицы припарковали самую натуральную подводную лодку, уворованную у нациков, когда они отвернулись на обеденный перерыв.

Кстати, там же должно быть и еще что-то дорогущее – надеюсь не очередной ядерный заряд.

Ругаясь на лишние буквы, ругаясь на собственную тупость, шуршал страницами дневника, разбирая закорючки и хвостики.

Блин, можно было бы вынести дневник в гостиницу – цены бы этому факту не было, но Старейшина его зоговорил, что выйти с ним из комнаты было просто невозможно!

Вот и приходилось читать, где есть.

«13 января 1946 года.

Последние из лучших отплывают на соседний континент, оставляя эту страну погруженной в хаос коммунистов, в их святую веру в то, что людей можно сделать лучше. Мечтатели! Для то, чтобы сделать европейца лучше, его, как и еврея, нужно 50-т лет водить по пустыне, чтобы вымерло рабское его семя, чтобы сменились вонючие старцы, чья жизнь лишь в их головах ценнее голов окружающих.

Как француженки, еще вчера прогуливающиеся под ручку с немецкими офицерами, могут измениться? Они лишь поменяют кавалеров, что будут тратиться на их чулки и кружева, а они отрабатывать на спине, широко раздвинув ноги.

Что же, надо признать – Европа умерла. Умерла и воняет. И чтобы мы не делали для укрощения смрада, вонь эта въелась и не выветрится просто так.

Теперь только вернувшиеся смогут оценить степень смрада. И только коммунисты смогут смрад превратить в удобрения, а вот юсовия…

Для них мы навсегда останемся людьми второго сорта, которых можно презирать, которым можно лгать, у которых можно воровать – ведь мы для тех, кто когда-то сбежал на другой континент, отныне и впредь – жалкие клопы-вонючки…»

Я отложил дневник в сторону, «переваривая» прочитанное.

Старейшина был идейным нациком, это точно.

Но вот дураком – точно не был…

- Макс! Макс! Остановись! – Кройц поймал меня уже в последний момент, когда я навис над мелким полицейским, готовясь его…

Нет, не сожрать и не укусить – просто придавить, как маленького мышонка, что открыл сою поганую пасть на тощего, дворового кота!

- Нападение при исполнении… - Начал было вещать заученные фразы очередной пигмей от закона, но разглядев мои острые клыки – заткнулся и проглотил слюну, понимая, что от вечности его отделяет только крепкая рука Кройца.

Кстати, тоже совсем не выглядевшего добрым.

- Макс, пойдем отсюда! – Алекс вытащил меня наружу из собранного из говна и палок полицейского участка. – Они все равно ничего не скажут, Макс.

- Скажут. Просто – чуть попозже и все сразу. – Пообещал я, отойдя в тенек дерева. – А потом я…

- Макс! Это был несчастный случай!

Я посмотрел на Арбитра и повертел пальцем у виска, а потом…

- Алекс… Если твоя контора к этому имеет хоть отдаленное отношение, то ты лучше сейчас мне скажи. Сам. Сразу. Иначе… Я вырежу всех арбитров, вместе с их кошечками-собачками-хомячками. А рыбок обжарю и скормлю алкашам в первом же попавшемся баре!

- Макс! Это. Был. Несчастный. Случай! – Алекс чеканил слова, в надежде, что до моего затуманенного мозга дойдет их смысл.

Вот только он не доходил!