Нора полностью

Нора была не Норой, нo об этом никто не знал. Ни мама, ни мамина сестра тетя Таня с мужьями, ни папин брат, веселый Василек, неуклонно с годами спивающийся в угрюмого дядю Васю, ни туманные дальние бабушки. Знал один папа, и то оттого, что пocлe инфаркта в семьдесят восьмом году он знал все.

В школе она была Элеонора Бахтерева, то-есть как бы тоже Нора, нo по-взрослому требовательно и с романтической тенью премудрого лекаря Бахтияра Кербелийского, пуще жизни полюбившего купеческую дочь Елисавету и навеки вмерзшего в ледяное пространство славянского именослова.

Положение вещей, при котором никто не знает, что она не Нора, было для Норы настолько привычным, что когда Володя Киршфельд сказал ей об этом, она даже не поняла, о чем речь.

Это был, кажется, школьный экспериментальный чемпионат не то по «Что, Где, Когда?», не то по чему-то настолько же дивно щемящему и свеже пахнущему, чего немало было в этом году, а год стоял девяностый. Все в перерыве горячо испускали эмоции, пили газированное, ели сдобное, а Нора стояла и смотрела, пока Володя Киршфельд не подошел к ней сзади и не сказал: «знаешь, ведь ты на самом деле не Нора».

То-есть он подошел сзади, предложил сдобное с газированным, поболтал с ней пять минут о всяком разном животрепещущем, а затем выдал эту фразу, на которую Нора отреагировала, как последняя дура, а именно «у тебя все дома или где? Я — Нора. Кем ты хочешь, чтобы я была?». В ответ Володя по-капитански осмотрел ее, покачал ушастой головой и произнес: «неважно, кем я хочу, важно, что, по-моему, ты не Нора». И прикрутив гайки диалогу, пошел на сцену за круглый стол, а она вернулась в зрительный зал, искренне не понимая, какая муха укусила обычно нормального Киршфельда.

А дома, пocлe полуночи, до нее вдруг дошло, и она всю ночь билась, как в клетке, и даже никуда не летала.

Следующий день был выходной, а вечером она утащила телефон к себе в комнату и позвонила. В трубке бубнил далекий вулкан страстей семейного скандала, и Нора парила над ним в предсмертном ужасе, пока Володин голос не перехватил ее над краем и не сказал: «значит, не Нора все-таки?». «Нет, не Нора», призналась Нора. «Тогда через полчаса oколо школы», повесил Володя трубку.

Готовясь к выходу, Нора почти убедила себя, что фантастическая завязка выльется в обычную лав-стори, которую можно будет припечатать нормальным отказом и забыть обо всем. Старательно втаптывая Володю в снег, как портрет Ипполита, она добралась до запертых школьных ворот и тут же растеряла всю колоду, когда Володя пригнулся и твердым шепотом сказал:

— Я узнал тебя. Только имени не разобрал. Я — Сурт.

— Ты… в каком смысле Сурт?

— В самом прямом. Это мое имя. Настоящее. Володя — это только для людей, родители назвали. Они у меня люди, они не виноваты, что я у них такой уродился.

Володя улыбнулся. Она вдруг заметила, что они уже несколько минут идут куда- то.

— А вот твоя мама, по-моему, не совсем человек. Правда?

— Не знаю, Володя… (она замялась. А он с улыбкой разрешил называть себя хоть горшком. И вот тогда она стала звать его Суртом). — Не знаю. Я с ней боялась всегда об этом говорить. Это было только мое… я тебе сейчас вообще первому скажу, как меня зовут, вслух…

…Кайра.

— Кайра.

Володя попробовал имя на вкус, потом совсем не по-смешному встал на одно колено в снегу и застыл перед ней в рыцарском поклоне.

Когда-то ей было очень важно знать, что она осознавала себя Кайрой с рождения, если не раньше. Нора настолько твердо уверила себя в этом, что теперь, рассказывая Сурту все, она с трудом отдирала декоративные обои самоубеждения с ветхих стен детских воспоминаний, и дорылась- таки.

— Мудрая ворона Кагги-Карр, — сказала она смущенно. Володя призадумался и тут же серьезно спросил:

— Ну, и как выглядит Изумрудный город с высоты?

Изумрудный город казался ей с высоты приторно-пряничным, как изумрудный торт тети Тани с зеленым марципаном. Ей больше нравилось парить над песчаной степью Канзаса, любоваться караванами крытых повозок и высматривать среди стад и дюн домик старого фермера. Ну и что, что она не могла говорить, покинув Волшебную страну? Летать-то ей никто не запретил! Ее дальняя родственница, работавшая старой вороной в сказке Каверина, рассказывала, что Кощей подрезал крылья всем птицам своей страны. Вот это было бы страшно, нo Страшила Мудрый никогда бы такого не сделал. Норе было лет пять, может, даже четыре, и она спешила за девочкой Элли, простирая над землей черноперые крылья.

Сурт слушал, изредка кивая. Если перебивал, тo только по делу.