Через 4 часа самолет в Палермо. Они еще никогда там не были, Кремеры переехали туда несколько лет назад, и они пока что так и собрались навестить их. Не было особой нужды. Она, конечно, пойдет по шмоткам! Италия же! Он стерпит, пойдет с ней и Анютой. Он будет хорошим папой, хорошим мужем, который стоит на пороге новых романтических отношений с молодой любовницей, но он верен себе, семье, дочери. В конце концов, в Италии все не так дорого. Это уже не будет соревнование в равнодушии, как в Другом Городе. Он будет великодушен, он же победил ее. Он зажал ее теперь, прищучил, она теперь кисочка и будет с ним мур-мур-мур. Он знал, что станет восхищаться Палермо, станет уважать его за древности и красоты, будет примерным примитивным туристом, будет послушно ходить с раскрытым ртом, испускать восторги, злить этим Нору. Будет по-одесски, с акцентом, с особенным причмоком, выражать восхищение. Теперь он завоевал право быть собой.
В Палермо не будет ветра.
Ничто не будет продувать мысли.
Богатство натуры и ее разнообразие, как и полное отсутствие и первого, и второго, возбудит чувства, включит воображение. Но в этот раз уже без изысканности и аристократизма, щекочущих нервы. Здесь будет оргазм с видом на море, он знает это, он предчувствует его. Он заставит Нору, полную противоположность Эммануэль Сенье, помочь ему, поработать на него. Она станет отдаваться ему лучше, чем в Других Городах, когда он брал ее, примеряющую шмотки, одним махом в коридоре их крошечной квартирки, под гул накатившей шоппинговой волны, просачивающийся сквозь тонкие стекла с улицы. Прямо перед зеркалом, она позволяла ему, это был их ритуал – еще раз и еще – до самого отъезда, но в остальное время они ходили по улицам как немые тени друг друга, она курила, он, как петух, вертел головой.
Докурила. Не глядя на него, с телефоном в руке прошмыгнула в ванную.
Как несколько месяцев назад, когда победительницей была она.
Он кричит посреди комнаты, хрипло, но уже без пули в животе.
Норик, передавай привет, скажи, что выставку сделаем, каких еще не было!!!
Он вдруг вспомнил свой тогдашний крик – сука, сволочь, сволочь! С кем ты крутишь, кому ты строчишь эти писульки, рыжей шлюшке, девке копеечной?
Он сладко потянулся.
Пошел к ней в ванную.
Вынул из руки телефон.
Обнял.
Прищурился от радости, которая называется «Мое. Все мое».
Какого хрена эта Нина заполучила такого мужика, а не я, не я, думала в этот момент Нора. Ее брало зло от мысли, что вот сейчас они приедут, и Нина, такая благодетельница, станет принимать их, хвалиться и этим гостеприимством, и полной чашей, и своим великотерпением, и породистой тернистой жизнью, а она, Нора, приедет со своим неотесанным кобелем и будет в таком проигрыше перед ней…
Кремер скорее под стать ей, Норе, настоящей еврейской девочке – и тонкой, и умной, и знающей подсказки. И профессией своей, и сексуально уж она бы сумела удружить Кремеру, а он уж так не рыскал бы по борделям после жиденьких супов своей великомученицы Нины.
Она конъюнктурно подставляла ему, Паше, и щечку, и лобик, злясь на Нину за то, что та живет на ее месте, носит ее платья, сидит на ее стульях, а теперь даже и воспитывает ее дочь.
Давай заберем Анюту назад, – глухо попросила она Пашу.
Он обнимал ее теперь больше по-отечески.
Успокойся, мы же едем к ней, соскучилась, да? Норочка, соскучилась?
Она чувствовала в Нине не только бесплатного пассажира, вскочившего в поезд ее жизни и вытолкнувшего ее, у которой было право ухать. Она чувствовала в Нине своего главного обвинителя, серую бесцветную тварь, питающуюся серым мозговым существом и Кремера, и ее самой.
А что ты думаешь о Нине? – спросила она Павла.
Что он думал о Нине?
Творческому человеку в самый раз, – не думая, сказал он, – зачем ему живая жизнь вокруг, у него же она – внутри!
Какой же он все-таки дуралей!
Ее иногда забавляли его высокопарные наблюдения и как бы острые суждения, она даже иногда находила их трогательными, эффектными даже, но никогда – глубокими.
Мы опаздываем, – мельком сказала Нора.
Мы уже спешим, – пошутил он.
Лица Караваджо, чайки и шайки, весенняя портовая жара, но без духоты, русская радость при встрече, бессистемная, гостеприимная еда.
Они уселись сразу же, как приехали, еще даже не разобрав чемоданов, на большой веранде с видом на город, увитой и уставленной расцветающей зеленью. Конечно же, в плетеные кресла за круглый стол, пахнущий базиликом, темно-зеленым оливковым маслом, сияющий прекрасной буйволиной моцареллой и пармской ветчиной.
Нина хлопотала, Нора сидела, словно проглотивши жердь, не проливая ни капли подружкиной солидарности в сервировке чужого стола. Впрочем, это было ее обычной манерой, хорошо известной в узких кругах, поэтому никто и не рассчитывал, что она ловко подхватит чайник или примется собирать пустые тарелки с объедками со стола.
Кремеры принимали старомодно, не кичась никакими заграничными приобретениями, радушно и хлебосольно. По-весеннему поспешно опустился ароматный вечер под разговоры об итальянской жизни, готовящейся в Москве выставке, последних книжных новинках.
