Норильское восстание полностью

Перед нами тот случай, когда автор книги не мог остаться в живых. Возглавить восстание узников сталинского концлагеря означало последний этап.

Играть в жизни свою последнюю роль. С таким сознанием можно было уже не думать о сохранении жизни, а только о разумном ведении дела так, чтобы тебе верили пять тысяч человек, чье достоинство ты защищаешь. Люди, которых ты представляешь, читают твои шаги и питаются твоей уверенностью. Главное — не дрогнуть.

Книга Евгена Грицяка «Норильское восстание. Воспоминания и документы» (Львов, 2004, Изд. НАН Украины, 3-е изд. на укр. языке), объем ее — меньше 90 страниц, говор ит о том, что автор пишет кратко. Но уже с первых страниц вы чувствуете, что это драматическая, психологически насыщенная повесть, в которой четко очерчены характеры и типы лагерного царства. С трудом верится, что автор — юноша из Ивано-Франковской области, кончавший военную школу в штрафбате — на этапах от Карпат до Берлина, а после войны — проходил «дальнейшее искупление вины перед родиной» в ГУЛАГе.

Из этих университетов он вынес умение смотреть смерти в глаза и умение сворачиваться в комок — при самозащите на фронте и особенно при наступлении конвойного сапога.

И кратко реагировать.

— Раздевайся и становись в угол.

Я разделся.

— Год рождения.

— Двадцать шестой.

— Ах ты падла. Молодой, а уже лысый. Что гад, от политики облысел? — и он ударил изо всех сил кулаком в лицо.

— Открой рот!

Мне был известен этот тюремный прием выбивания зубов, и потому я мигом сориентировался и крепко сжал зубы. Удар надзирателя не возымел ожидаемого эффекта.

— Подождите, дайте мне оформить его документы, — остановил надзирателей старшина, дежурный по тюрьме.

Дальше нет ни слова о тайно уважавшем мужество старшине, скрывающем свое отношение за формальной исполнительностью и плавно уводящего обреченного от расправы.

В динамичной повести много емких эпизодов с подтекстом. Отобранный этап «бандеровских головорезов» на пути из Караганды в Норильск должен был пройти сквозь систему заготовленных гиблых мест и скользких провокаций, чтобы в Норильске разместиться для временного использования оставшихся в живых истерзанных и запуганных существ с номерными знаками.

Но расчеты начальства не оправдались. «Человеческий материал» оказался крепче обычного. Эти юноши пришли добро вольцами в УПА и получили закалку в неравной бор ьбе с немецкими оккупантами. Они имели хоро шую школу дисциплины, самоор ганизации и конспирации. Они изведали ад энкаведистских допросов и бесстрашие, с которым воспринимается приговор «к расстрелу», потом с заменой на 25 лет каторги плюс пожизненное поселение в Сибири.

Культ узаконенного насилия в лагерепорож дал своих «Грозных», героев-садистов, считавшихся номенклатурой лагерного начальства. Но вдруг все зоны облетел слух: палача Горожанкина нашли на нарах без головы. Потом нашли в снегу самого грозного громилу Бухтуева. Он остался жив, но уже боялся абсолютно всех…

На фоне ежедневных смертей, которых даже не считали, эти воспринимались как признаки изменения климата зоны.

Смерть Сталина обычно в воспоминаниях занимает центральное место. У Е. Грицяка это событие упоминается только в связи с учащением расстрелов, что привело только к большему единению «детей разных народов», почувствовавших какие-то изменения в Москве.

Е. Грицяк и раньше задумывался над причинами пассивности массы людей, отнюдь не пассивных по своему характеру. Обычно им недоставало лидера, готового взять на себя ответственность. Конечно, в Норильской душегубке лидеры распознаются и уничтожаются. Но, надо сказать, что и в более «законные» брежневские времена редко находился человек, берущий на себя огонь.

Обычно считалось, что смелость «брать на себя» может иметь фронтовой офицер, с которым у начальства «иной разговор». Эту иллюзию питало то обстоятельство, что в лагерях всех периодов действительно по-разному относилось начальство к русским, к украинцам, особенно бандеровцам, и, скажем, к кавказцам. Часто в лагерях украинские националисты организовывали подпольную сеть, но на прямой контакт с администрацией выходили другие — «классово близкие». И все это понимали.

Межнациональные отношения в лагерях складывались в значительной степени на моральной основе. В среде узников интернационализм был куда здоро вее, чем у коммунистов. Всех их объединяла общность страданий и судеб. В период восстания наладилось тесное сотрудничество между землячествами, солидарность и взаимная выручка. В «штаб» восстания вошли решительные люди разных национальностей.