Совершенно иначе реакция императрицы предстает в сведениях «Сёку нихонги» и в указе № 44, где слова Хокун объявляются лживыми, «нелепыми и супротивными», — «и не было более супротивных речей на Небе-Земле». На Хокун и Киёмаро обрушиваются всевозможные кары — от замены фамильного титула на шутовское имя до ссылки. При этом Докё подослал к Киёмаро убийц по пути к месту изгнания, однако его охраняли люди из партии противников Докё. В комментариях к указу о наказании Киёмаро и Хокун мы приводим точку зрения ряда японских историков, полагающих, что эта авантюра с Хатиманом была задумана Киёмаро совместно с Фудзивара-но Момокава, чтобы скомпрометировать Докё в глазах императрицы и двора. Р. Бендер, исследовавший эту историю в связи с культом Хатимана, полагает, что главную роль здесь сыграло чувство целостности и преданности престолу, двигавшие Киёмаро [Бендер, с. 143]. Но эти две версии вовсе не исключают друг друга: в сознании, ориентированном на мифологический порядок в социокосмическом устройстве мира, задуманная заранее придворная интрига вполне могла уживаться с верой в то, что повеления божества не разойдутся с теми, которых от него ожидают.
Кокэн, хоть и объявила донесения Киёмаро ложью, все же не решилась возводить Докё на престол, и, думается, не только потому, что вся эта история усилила влияние оппозиции. Вероятно, и для императрицы пророчества Хатимана были не лишены убедительности. При императоре Конин Киёмаро и его сестра были возвращены из ссылки. То обстоятельство, что Киёмаро избежал смерти, было задним числом объяснено в летописи «Нихон коки» как заступничество Хатимана. А во времена Мэйдзи (в 1898 г.) Киёмаро и Хокун были пожалованы высокими рангами и канонизированы как спасители «высокого престола небесного» от узурпатора.
Таким образом, в текстах сэммё буддизм предстает в двух ролях: с точки зрения Сёму и Кокэн он может служить наилучшим средством защиты государства и трона и поддержания стабильности, и в то же время он оказывается угрозой институту императорской власти, выросшему на традиционном мировоззренческом принципе.
Неудивительно поэтому, что оппозиция буддизму, олицетворенному для придворных кругов в фигуре Докё, в борьбе с ним пользуется архаическими средствами, лежащими в синтоистской сфере и нередко и для этой сферы оказывающимися уже запретными, как, например, ворожба, объявленная в молитвословии великого очищения одним из «прегрешений земных». Как мы узнаем из «Сёку нихонги» и как описано в указе № 43, одна из придворных дам, участниц заговора принцессы Фува против Кокэн, раздобыв ее волосы, вложила их в череп, взятый «из грязной реки Сахогава» и во дворцовой зале трижды совершила некий магический обряд, вероятно, имеющий целью наведение порчи на императрицу.
К помощи душ покойных предков взывал и принц Вакэ, обративший к ним письменную просьбу вернуть из ссылки их потомков и способствовать убийству «двух врагов — мужчины и женщины», под которыми явно подразумевались Кокэн и Докё. Насколько это просматривается в текстах сэммё, никто из заговорщиков не пытался обратиться к магическому чтению сутр или заступничеству бодхисаттв, полагая, по-видимому, что эти силы противостоят традиционной линии престолонаследия и служат магическим средством в руках противников.
Сами буддийские реалии в текстах японских указов даны весьма скупо — или это такая же, как в случае с синтоистскими божествами, магическая номинация, апеллятивное перечисление имен, или включение буддийских священнослужителей в список награждаемых, или, в указах Кокэн, прославление Докё, тоже, впрочем, без доктринальной буддийской окраски. Как существенная часть имперского ритуала, тексты сэммё все же хранили значимость сакральных волеизъявлений богов (
