Его разбирает смех. Он не хотел смеяться, но что-то в этом странном обмене репликами вызывает смех. «В моем духе» – типичная фраза для Марианны, с элементом самоиронии и в то же время с намеком на их взаимопонимание, на осознание своего особого места в его душе. У платья низкий вырез, в нем видны бледные ключицы, похожие на два белых тире.
Ты всегда была очень милой, говорит он. Я просто не понимал, я же недалекий. Ты не просто милая, ты – красавица.
Она больше не смеется. Со странным выражением лица отбрасывает волосы со лба.
Вот это да, говорит она. Давно я таких слов не слышала.
А Гарет не говорит тебе, что ты красавица? Или он слишком занят драмкружками и вообще?
Дебатами. А ты – страшно жестокий.
Дебатами? – хмыкает Коннелл. Только не говори, что он водится со всякими нацистами.
Губы Марианны сжимаются в тонкую линию. Университетскую газету Коннелл читает редко, но все-таки слышал о том, что в этот самый дискуссионный клуб приглашали с речью неонациста. Это гремело на все социальные сети. Даже в «Айриш таймс» была статья. Сам Коннелл никаких комментариев по этому поводу в фейсбуке не писал, но лайкнул несколько записей с требованием отменить встречу – это, пожалуй, был самый смелый гражданский поступок за всю его жизнь.
Ну, мы с ним не во всем сходимся, говорит она.
Коннелл смеется – ему почему-то приятно, что она в кои-то веки проявила слабость и неразборчивость.
Я-то думал, что я урод, раз начал встречаться с Рейчел Моран, говорит он. А твой дружок отрицает холокост.
Он просто за свободу высказываний.
А, ну здорово. Благодарение богу за умеренных белых. Кажется, так когда-то написал доктор Кинг.
И тут она смеется от всей души. Снова показываются мелкие зубы, она прикрывает их ладонью. Он отхлебывает пива и смотрит на ласковое выражение ее лица, по которому так скучал, и ему кажется, что между ними происходит что-то очень хорошее, хотя потом он, наверное, будет ругать себя за каждое сказанное ей слово. Ладно, говорит она, с идеологической чистотой у нас обоих не очень. Коннелла подмывает сказать: надеюсь, Марианна, в постели он то что надо. Это ее точно позабавит. Но что-то, наверное застенчивость, не дает вымолвить эти слова. Она смотрит на него, прищурившись: а ты опять встречаешься с проблемной девицей?
Нет, говорит он. Даже с беспроблемной не встречаюсь.
Марианна с любопытством улыбается. Трудно знакомиться? – говорит она.
Он пожимает плечами, а потом неопределенно кивает. Тут не совсем как дома, да? – говорит он.
У меня завелись подружки, могу познакомить.
Да неужели?
Да, теперь завелись, говорит она.
Вряд ли я им понравлюсь.
Они смотрят друг на друга. Она слегка покраснела, помада на нижней губе чуть-чуть размазалась. Взгляд ее тревожит его, как и раньше, это как смотреть в зеркало на того, у кого нет секретов от тебя.
Что это значит? – спрашивает она.
Не знаю.
Чем ты можешь не понравиться?
Он улыбается, смотрит в стакан. Если бы Найл увидел Марианну, он бы сказал: да не дури. Она тебе нравится. Она действительно именно того типа, что притягивает Коннелла, можно сказать, совершенный образец: элегантная, на вид скучающая и полностью уверенная в себе. Он не может отрицать, что его к ней тянет. После всех этих месяцев вне дома жизнь сделалась куда масштабнее, а его личные драмы выглядят куда малозначительнее. Он уже не тот тревожный, подавленный мальчишка, которым был в школе, когда влечение к ней пугало, точно приближающийся поезд, – вот он и бросил ее на рельсы. Он знает, что ее шутки и заносчивость – лишь попытка показать, что она не держит на него зла. Он мог бы сказать: Марианна, я поступил гнусно, прости меня. Он всегда думал, что, если увидит ее еще раз, скажет именно это. Но она, похоже, и возможности такой не допускает, а может, это он трусит, или и то и другое.
Не знаю, говорит он. Хороший вопрос, правда не знаю.
Марианна садится на переднее сиденье машины Коннелла, закрывает дверь. Волосы у нее немытые, она подтягивает к себе колени, чтобы завязать шнурки. От нее пахнет фруктовым ликером – ничего в целом плохого, но и ничего хорошего. Коннелл занимает свое место, запускает двигатель. Она бросает на него взгляд.
Пристегнулась? – говорит он.
Смотрит в зеркало заднего вида, как будто сегодня день как день. На самом деле сейчас утро после вечеринки в «Свордс», где Коннелл не пил, а Марианна пила, так что день не как день. Она послушно пристегивается, чтобы показать, что они по-прежнему друзья.
Прости за вчерашнее, говорит она.
Она пытается произнести это так, чтобы в словах прозвучали одновременно: извинение, мучительное смущение, добавочное притворное смущение – оно сводит к шутке и на нет первое, мучительное, – и понимание, что ее простят или уже простили, желание объявить все «ерундой».
Да ладно, говорит он.
Правда, прости.
Ничего страшного.
