Он понимает, что произносит неприятные вещи, но остановиться не может. Никогда, говорит он.
А вот и встречались, говорит она. Мы пили кофе перед тем, как пошли смотреть «Окно во двор». Впрочем, это было скорее свидание.
Его удивляют ее слова, так что в ответ он лишь издает неопределенное «гм».
Дверь позади него открывается, официантка принесла кофе. Коннелл благодарит ее, она, улыбнувшись, уходит обратно. Дверь затворяется. Марианна говорит, что хотела бы, чтобы Коннелл с Джейми познакомились поближе. Надеюсь, вы с ним сойдетесь, говорит она. И бросает на Коннелла беспокойный взгляд – совершенно искренний, его это трогает.
За себя отвечаю, говорит он. Почему нет-то?
Я знаю, что хамить ему ты не будешь. Но я надеюсь, что вы вообще сойдетесь.
Я постараюсь.
Только не пугай его, говорит она.
Коннелл добавляет в кофе чуточку молока, ждет, пока на поверхности проступит белизна, потом ставит кувшинчик обратно на стол.
А, говорит он. Надеюсь, ты и ему сказала, чтобы он меня не пугал.
Так ты его и напугался, Коннелл. Да он ростом меньше меня.
Тут же не в росте дело, правда?
Он, понимаешь ли, это видит так, говорит она: ты его гораздо выше, и ты раньше спал с его девушкой.
Ловко ты сформулировала. Ты так ему про нас и говоришь: Коннелл – это верзила, с которым я раньше спала?
Она смеется. Нет, говорит она. Но про это все знают.
А у него комплексы по поводу роста? Я не буду на этом спекулировать, просто интересно.
Марианна поднимает чашку. Коннелл все не может сообразить, какие между ними теперь отношения. Они что, договорились, что их больше не влечет друг к другу? И с какого момента им так положено думать? По Марианниному поведению догадаться невозможно. Ему кажется, что ее по-прежнему к нему тянет, и прямо сейчас ее очень забавляет, что она позволила себе увлечься человеком, который никогда не войдет в ее круг, – такая маленькая секретная шалость.
Тогда, в июле, он пошел на поминальную службу по Марианниному отцу. Церковь у них в городе небольшая, в ней пахнет дождем и ладаном, в окнах витражи. Они с Лоррейн никогда не ходили на службы, в церкви он бывал только на похоронах. Приехав, он увидел в притворе Марианну. Она выглядела произведением христианского искусства. Смотреть на нее оказалось куда мучительнее, чем он предполагал, и ему захотелось совершить что-нибудь ужасное, например поджечь себя или врезаться на машине в дерево. В моменты душевного смятения он всегда начинал думать о том, как бы себя ранить физически. Он ненадолго успокаивался, воображая боль куда более страшную и непереносимую, чем та, которую он сейчас испытывает, – может быть, помогало само умственное усилие, прерывавшее на миг течение мыслей, однако потом делалось только хуже.
Марианна в тот же вечер уехала обратно в Дублин, а он пошел пить с одноклассниками, сперва к Келлеру, а потом к Макгауэну, а после этого в тот самый жуткий ночной клуб «Фантом» при гостинице. В компании не было никого из его близких друзей, и после нескольких рюмок он понял, что в любом случае пришел не общаться, а надраться до беспамятства. Он постепенно выпал из разговора и сосредоточился на поглощении алкоголя – сколько удастся выпить, не вырубившись, – и даже не смеялся шуткам, вообще их не слышал.
Там, в «Фантоме», он увидел Полу Нири, бывшую их преподавательницу экономики. К этому моменту Коннелл уже был так пьян, что в глазах расплывалось: рядом с каждым плотным предметом он видел второй такой же, похожий на призрак. Пола угостила их всех текилой. На ней было черное платье, на груди – серебряная подвеска. Он слизал соль с тыльной стороны своей ладони и увидел призрачный двойник ее цепочки, смутный белый след на плече. Она посмотрела на него – глаз у нее было не два, а несколько, и они занятно вращались в воздухе, точно драгоценные камни. Его это насмешило, а она наклонилась ближе – ее дыхание коснулось его лица – и спросила, почему он смеется.
Он не помнит, как они оказались у нее дома, дошли пешком или доехали на такси, это навсегда осталось загадкой. Квартира ее отличалась странной чистотой и скудостью мебели – так бывает у людей одиноких. Пола Нири выглядела человеком без интересов: ни книжных шкафов, ни музыкальных инструментов. Он помнит, что пробормотал заплетающимся языком: а чем ты занимаешься в выходные? Хожу развлекаться, ответила она. Ему даже и в тот момент это показалось совершенно безысходным. Она налила им по бокалу вина. Коннелл сидел на кожаном диване и пил, чтобы хоть чем-то занять руки.
Как там в этом сезоне футбольная команда? – сказал он.
Без тебя уже не та, сказала Пола.
Она села с ним рядом на диван. Платье немного сползло вниз, открылась родинка над правой грудью. Он мог бы оттрахать ее еще тогда, в выпускном классе. Одноклассники отпускали шуточки на эту тему, но на самом деле они пришли бы в ужас, если бы это все-таки случилось, они бы страшно перепугались. Решили бы, что под его застенчивостью таится что-то стальное, устрашающее.
Лучшие годы жизни, сказала она.
Что?
Старшие классы – это лучшие годы жизни.
