После похорон он плакал, но при этом ничего не чувствовал. В десятом классе, когда Коннелл забил гол за школьную футбольную команду, Роб выскочил на штрафную площадку и обнял его. Он выкрикивал его имя, а потом принялся целовать его в голову дикими, неистовыми поцелуями. Гол был первый, до конца матча еще оставалось двадцать минут. Но для них это было тогда самой важной вещью в мире. В повседневной жизни их заставляли тщательно скрывать свои чувства, загонять их внутрь и не давать им много места, поэтому даже такие малозначительные события приобретали безумную, устрашающую значимость. По ходу футбольных матчей допускалось касаться друг друга и даже плакать. Коннелл по-прежнему помнит, как Роб стиснул ему предплечья. А на выпускном вечере Роб показал те фотографии Лизы, голышом. Одобрение окружающих казалось Робу невероятно важным: чтобы про него хорошо думали, чтобы его уважали. Ради успеха в обществе он предал бы любого друга и отплатил бы злом за добро. Коннелл не имел права его за это осуждать. Он бы и сам поступил так же или даже хуже. Он всего лишь хотел быть нормальным человеком, скрывать те свойства своего существа, которые самому ему казались постыдными и смущающими. А то, что вести себя можно и по-другому, он узнал от Марианны. После этого жизнь изменилась, он, видимо, и сам не понимал, насколько сильно.
Вечером после похорон они с Хелен лежали у него в комнате, в темноте, но не спали. Хелен спросила, почему он не познакомил ее со своими друзьями. Говорила она шепотом, чтобы не разбудить Лоррейн.
Я же познакомил тебя с Эриком, сказал Коннелл.
Только после того, как он сам об этом попросил. И, если честно, по-моему, тебе не очень этого хотелось.
Коннелл закрыл глаза. Дело же было на похоронах, сказал он. В смысле человек умер. Мне кажется, не самое подходящее место для знакомств.
Знаешь, если ты не хотел, чтобы я сюда ехала, не звал бы, сказала она.
Он медленно вдохнул и выдохнул. Ладно, сказал он. Я жалею, что я тебя позвал.
Она села рядом с ним в постели. Ты это о чем? – сказала она. Ты жалеешь, что я пошла с тобой?
Нет, я сожалею, что создал у тебя ложное представление о том, как оно там будет.
То есть ты вообще не хотел брать меня туда?
Если честно, я и сам не хотел там находиться. Прости, если тебе было муторно, но это, типа, все-таки похороны. Не знаю, чего ты ждала.
Она резко вдохнула через нос, он услышал.
На Марианну ты успел обратить внимание, сказала она.
Я на всех успел обратить внимание.
Но, согласись, ее ты был особенно рад видеть.
Хелен, да какого хрена, сказал он тихо.
Что?
Почему, если мы в чем-то расходимся, ты всегда об этом? У нас только что друг покончил с собой, а ты выговариваешь мне насчет Марианны? Ты это серьезно? Ну да, я рад был ее видеть – я что, после этого чудовище?
Ответ Хелен не проговорила, а тихо прошипела. Я очень сочувственно отнеслась к твоему горю, ты сам это знаешь, сказала она. И что, после этого я должна делать вид, что ничего не замечаю, когда ты прямо на моих глазах таращишься на другую женщину?
Я на нее не таращился.
В церкви – таращился.
Ну, не специально, сказал он. Уж ты мне поверь, в церкви атмосфера была не очень сексуальная. Гарантирую.
А почему ты всегда так странно себя ведешь в ее присутствии?
Он нахмурился – он так и лежал с закрытыми глазами, лицом в потолок. В ее присутствии я веду себя самым нормальным для себя образом, сказал он. Наверное, я просто такой вот странный.
Хелен ничего не ответила. Просто легла с ним рядом. Прошло две недели – и все кончилось, они расстались. К этому времени Коннелл уже так измучился и исстрадался, что даже не знал, как на это реагировать. Чего только с ним не происходило: приступы плача, панические атаки, – но ему казалось, что все это находит на него извне, а не порождается внутри. Внутри он вообще ничего не чувствовал. Он напоминал продукт из морозилки, который слишком быстро разморозили: снаружи он уже оттаял, а внутри еще – кусок льда. Получалось, что ведет он себя эмоционально, как никогда, а чувствует при этом меньше обычного или совсем ничего.
Ивонна медленно кивает, сочувственно жуя губами. А как тебе кажется, здесь, в Дублине, у тебя появились друзья? – говорит она. Люди, с которыми ты близок, с которыми можно поговорить о своих переживаниях?
Ну, пожалуй, с моим другом Найлом. Именно он мне рассказал про эту штуку.
Про университетскую службу психологической помощи?
Угу, говорит Коннелл.
Ну, это хорошо. Он явно о тебе заботится. Значит, Найл. И он тоже учится в Тринити.
Коннелл кашляет, прочищая пересохшее горло, и говорит: да. У меня есть еще довольно близкая подруга, но она в этом году уехала по обмену.
Университетская подруга?
Ну, мы в школе вместе учились, но она тоже поступила в Тринити. Марианна. Она была знакома с Робом и все такое. С нашим другом, который покончил с собой. Но, как я уже сказал, она в этом году не здесь.
