— Ну как? — хмуро спрашиваю я. — Все нормально? Хорошо быть доцентом? Часов шесть в неделю занят, не больше? Небось нравится такая работа?
Шура, глядя в пол, отрицательно трясет головой, потом вдруг вскидывает свое красное индейское лицо — лоб, брови и нос далеко выступают, глаза светлые глубоко, губы тонкие свисают. Вдруг посмотрел прямо мне в глаза:
— Нет. Не нравится...
Шура даже задрожал от волнения.
— Чайкю? — входит Слава.
Потом я ехал, уже дальше, и думал: «Точно. Не нравится. Умница Шура». А то сколько можно: «спасибо, ничего», «да так себе»...
Не нравится! Правильно! Хватит сдерживаться, все объяснять, сглаживать, закруглять.
Я ехал все быстрее. Прогремев, переехал мостик через какой-то неизвестный ручеек, дымящийся. Пустой город, совершенно. Фиолетовый свет. Мокрое покрытие, мокрое... И вдруг от поворота вылетает самосвал и прет по моей стороне. Все, уже не свернуть! Я зажмурил глаза...
Я слышал, что перед смертью проходит в памяти вся жизнь. Что ж, я давно с нетерпением, хоть и с некоторым опасением, ждал этого кинофильма!
...Я, еще с кем-то, поднимаюсь с земли, у речки. Суставы хрустят и стреляют, как в печке дрова. По высокой освещенной солнцем тропинке идет человек, ветер уносит большие куски дыма от папиросы. Потом мне показалось, что сзади на меня, гулко топая, бежит слон. Нет, это за моей спиной отряхивают на ветру одеяло.
Что такое? Времени, что ли, мало? Не фильм, а какой-то ролик. Халтурщики!
И тут появилось: далеко уходящий, изогнутый берег с необычными деревьями. Почему-то появление этого берега на обратной стороне век всегда у меня связано с острым приливом счастья.
...Ну вот, сейчас: звон стекол, темнота. Я ждал боли, быстро освободил для нее место, но боли не было. Вместо этого вдруг появилась какая-то комната, освещенная яркой лампой, и по комнате, раскачиваясь, потирая перед собой крылья, ходит огромный орел в валенках и о чем-то рассудительно говорит.
Что такое? Не было этого!
И тут почувствовал, что мы, кажется, чиркая, разъезжаемся, — видно, я, полубессознательно, все же выкручивал. В машине все тряслось крупной дрожью... Разъехались по левой стороне, как в Англии!
...Колесо продребезжало по цифрам на люке. В темной сырой улице все остановилось.
Задний глазок троллейбуса наполнил красным светом стоящие за ним машины. Я вдруг почувствовал, как в меня входит свежесть, льется струйкой через горло.
...Поздно ночью в темноте подъезжаю к даче. В коридоре с грохотом уронил по пути корыто, которое как раз влетало в окно, возвращаясь с ночной прогулки.
Жена теплая, сонная.
— Ну как, — бормочет, — еще не выбился в люди?
— Нет, — говорю, раздеваясь, — поспи еще.
Утром я выхожу на нашу сверкающую дачную кухоньку.
— Кофе! Блэк кофе!
Жена молчит. На меня не смотрит.
— Наш папа гуляка, понимаешь? — говорит она, обращаясь к дочке.
Дочка не понимает, но улыбается.
— А я так несогласна, — говорит жена, немного подождав, — все вечера где-то пропадает, а в эти короткие утренние часы уж не может поболтать!
— Ну, ладно, — говорю, — ставь кофе, а пока варится, устраиваем безобразную сцену.
— Давай, — соглашается она.
Сыплет кофе, — прекрасный запах! — заливает кипяток, ставит на газ бронзовый кувшинчик с длинной ручкой и вдруг начинает пронзительно кричать:
— Где ж ты был, ирод? Отвечай!
Дочка смеется.
— Мо-олчи-и! — кричу я жене. — Ты помни — я тебя осчастливил! Кто ты и кто я?
— Ну, кто ты? Я забыла.
— Я — выдающийся молодой ученый нового типа. Про меня в последнем журнале напечатаны две строки! И вообще, ты мне неровня. Я, может быть, позавчера со знаменитым артистом Загуманским исполнял яичницу из четырех яиц.
— Ну? И сколько на себя взял?
— Чего? Яиц? Четыре. Все четыре яйца.
— Счастливый!
— А ты, что ли, плохо живешь? Катаешь ее тут, как сыр в масле, а она еще недовольна. А ведь этого всего я сам добился, вот этими руками.
— Какими?
— Вот этими.
— А-а-а.
— А также своим умом!
— Несуществующим?
— Да.
— Ну все, — говорит она, — готово!
Она разливает пахучий кофе.
Вдруг раздается звонок... В прихожей радостный гвалт. Входят друзья — Гога с Лорой, где-то тут поблизости были в гостях. Рот у Гоги приоткрыт, глаза блестят.
— Наконец-то, — усмехаясь, говорит Лора, — я вижу вашу замечательную дочь. Только этот ид-диот никак не хочет родить!
В такт, по слогам, она бьет Гогу кулаком по голове, тот сидит на табурете, прикрыл глаза, только дует в свои пушистые усы.
— Ну почему, Лора... — начинает он.
— Ну ты, есаул, — говорю я, — блэк кофе?
И Шура так завелся от нашего разговора у Славы, что тоже приехал ко мне в субботу...
Мы сидели на веранде, в желтоватом свете немытых стекол, и говорили.
— Понимаешь, — сбивчиво говорил я, — в юности я открыл цинизм. Мне показалось, что это колоссальное открытие, колоссальное. Всегда последнее слово за тобой. Но потом, постепенно, оказался он...
— Нечестным...
— Нет, я не о том...
— Невыигрышным?
