– По виду объедение.
– Точно. Вкусно. Омлет с грибами и салат с зеленым горошком.
– А-а, – протянула она. – Закажу в следующий раз. Сегодня уже поздно.
– И что ты выбрала?
– Гратин из макарон.
– Тоже неплохо, – сказал я. – Кстати, где мы с тобой встречались? Никак не могу припомнить.
– Еврипид, – кратко ответила она. – «Электра». «Нет, боги не желают слышать печальных новостей». Только что закончилась лекция.
Я вгляделся пристальнее. Она сняла очки, и тут я наконец-то вспомнил, что действительно видел ее – первокурсницу – на лекции «История театра II». Но узнал не сразу – у нее сильно изменилась прическа.
– До каникул у тебя волосы были вот такой длины, – показал я рукой ниже плеча на добрый десяток сантиметров.
– Да. Решила сделать химию. Каким-то жутким составом. Вот и пришлось… Даже думала покончить с собой. Нет, я серьезно – такой мерзкий был вид. Как утопленница с водорослями на голове. Но чем умирать, решила, что лучше постричься наголо. Голове прохладно, но это ничего. – И она, погладив отросшие на четыре-пять сантиметров волосы, озорно улыбнулась мне.
– Совсем неплохо выглядишь, – заметил я, доедая омлет. – Ну-ка, повернись боком.
Она повернулась в профиль и замерла секунд на пять.
– Тебе идет. Голова правильной формы. И уши смотрятся симпатично.
– Точно. Это я сама знаю. Как постриглась, подумала: а почему бы и нет? Правда, ни один парень мне об этом не сказал. От них только и слышишь: «прямо первоклассница» или «как из концлагеря». Слушай, а почему парням нравятся девчонки с длинными волосами? Это же чистый фашизм вообще. Почему они думают, что все длинноволосые – непременно воспитанные, нежные и женственные? Я знаю двести пятьдесят пошлых длинноволосых девиц. Нет, правда.
– Ты мне больше нравишься как сейчас, – сказал я. И это была правда. С длинными волосами, насколько я помнил, она казалась мне обычной хорошенькой девчонкой. А теперь жизнь так и била из нее – она походила на выпорхнувшую из гнезда весеннюю птицу. Глаза ее жили на лице отдельно: радовались, смеялись, сердились, изумлялись и смирялись. Я давно не видел настолько живого лица и разглядывал его с восхищением.
– Ты серьезно?
Я кивнул, не отрываясь от салата.
Она снова надела очки и посмотрела на меня сквозь черные стекла.
– Слушай, ты же не врешь, правда?
– Ну, стараюсь быть честным человеком.
– Хм.
– А почему ты носишь такие темные очки? – спросил я.
– Без волос мне вдруг стало очень неуютно. Будто меня голой выбросили в толпу. Никак не могла успокоиться, и стала носить очки.
– Вон в чем дело, – сказал я. Она с интересом следила за тем, как я доедаю омлет. – Тебя там не потеряют? – спросил я, показав на ее спутников.
– В общем-то, нет. Принесут еду – вернусь. Может, я мешаю тебе есть?
– Так ведь я уже доел, – сказал я и, видя, что она не собирается возвращаться за свой столик, заказал кофе. Хозяйка унесла тарелки и поставила мне сахар и сливки.
– А почему ты на лекции не отозвался на перекличке? Твоя же фамилия – Ватанабэ? Ватанабэ Тоору.
– Да.
– Тогда почему ты промолчал?
– Сегодня не хотелось отвечать.
Она сняла очки, положила их на стол и впилась в меня взглядом, будто заглядывая в клетку с редкими животными.
– «Сегодня не хотелось отвечать», – повторила она. – Ты говоришь, как Хамфри Богарт. Спокойно и уверенно.
– Да ну? Я обычный. Таких, как я – пруд пруди.
Хозяйка принесла мне кофе. Сахар и сливки я добавлять не стал, а принялся отхлебывать его мелкими глотками.
– Ого. Ты тоже пьешь без сахара и сливок.
– Просто не люблю сладкое. Ты меня с кем-то путаешь.
– Почему ты такой загорелый?
– Две недели путешествовал пешком. То там, то здесь. Брал с собой рюкзак и спальник. Вот и загорел.
– И где бывал?
– От Канадзавы до полуострова Ното, и дальше до Ниигаты.
– Один?
– Да, – ответил я. – Но иногда случались попутчики.
– Как романтично. Познакомиться в пути с девчонкой…
– Романтично? – воскликнул я. – Слушай, ты явно заблуждаешься. Где и как может человек со спальником за спиной и густой щетиной попасть в романтичную ситуацию?
– А ты всегда путешествуешь один?
– Да.
– Любишь одиночество? – спросила она, подпирая руками щеки. – В одиночку путешествуешь, в одиночку ешь, сидишь на занятиях в стороне от всех.
– Я не люблю одиночество. Просто не завожу лишних знакомств, – сказал я. – Чтобы в людях лишний раз не разочаровываться.
Она зажала зубами дужку очков и сухо повторила:
– «Я не люблю одиночество. Просто не терплю разочарований». Когда соберешься писать мемуары, реплика придется кстати.
– Спасибо.
– Любишь зеленый цвет?
– С чего ты взяла?
– На тебе зеленая тенниска. Потому и спрашиваю, любишь зеленый или как?
– Да, в общем-то, нет. Мне все равно.
– «Да, в общем-то, нет. Мне все равно», – опять повторила она мои слова. – Мне очень нравится, как ты говоришь. Будто красиво штукатуришь стену. Кто-нибудь тебе говорил? Такое?
– Нет, – ответил я.
– Меня зовут Мидори[17]. Но зеленый цвет совсем не к лицу. Странно, да? Тебе не кажется, что это несправедливо? Словно проклята на всю жизнь… Знаешь, мою старшую сестру зовут Момоко. Чудное имя, правда?
– И ей идет розовый[18]?
