Я отчетливо помню последний удар Кидзуки в тот день, когда он умер. То был очень трудный шар, он требовал «подушки». Я не думал, что Кидзуки вообще попадет. Пожалуй, это вышло как-то случайно, однако удар получился стопроцентный, и на зеленом сукне почти бесшумно столкнулись белый и красный шары. Это и дало последние очки. Красивый впечатляющий удар — я до сих пор его вижу. И вот уже почти два с половиной года я совсем не брал в руки кий.
Однако в ту ночь, когда мы катали шары с Хацуми, я до конца первой партии даже не вспоминал Кидзуки. Что потом, по меньшей мере, меня шокировало. После смерти Кидзуки я думал, что буду вспоминать о нем у бильярдного стола каждый раз. Но вспомнил только после того, как, доиграв первую партию, купил в автомате и выпил банку пепси-колы. Почему я только тогда вспомнил о нем? В бильярдной, куда мы постоянно ходили, тоже был автомат с напитками, и мы часто играли на банку пепси.
Тем, что я не сразу вспомнил о Кидзуки, я как бы провинился перед ним, сделал ему что-то плохое. В тот момент я поймал себя на мысли, что как бы его бросил. Однако вот что я подумал тем вечером, вернувшись к себе в комнату. С тех пор прошло два с половиной года. Ему по-прежнему семнадцать. Но это не значит, что во мне притупилась память о нем. Его смерть по-прежнему живет во мне, а некоторые его черты стали еще ярче, чем тогда. Я вот что хочу сказать. Мне скоро двадцать. И часть того, что у нас с ним было в 16–17 лет, уже исчезло и больше не вернется, как ни жалей. Вот. Лучше объяснить у меня не получится, но ты должна понять, что я почувствовал и недосказал. Мне кажется, понять это все, кроме тебя, больше некому.
Я думаю о тебе чаще, чем прежде. Сегодня идет дождь. Дождливое воскресенье немного путает мои планы. Когда идет дождь, я не могу стирать, а значит — и гладить. Не могу ни гулять, ни валяться на крыше. И мне ничего не остается — только сидеть за столом, по несколько раз слушать «Kind of Blue» на автоповторе, рассеянно наблюдать за мокрым двором. Как я тебе уже писал, по воскресеньям я не завожу пружину. Вот письмо и получилось жутко длинным. Закругляюсь. Сейчас пойду в столовую на обед. До свидания.
И в следующий понедельник Мидори опять не появилась на лекции. Что же с ней случилось? — подумал я. С нашего последнего телефонного разговора прошло уже десять дней. Я собирался позвонить ей домой, но вспомнил, как она сказала, что найдет меня сама, и отказался от этой затеи.
В четверг в столовой я встретился с Нагасавой. С подносом в руках он сел рядом со мной и пустился извиняться.
— Ладно. Это я должен тебя благодарить за ужин, — сказал я. — Конечно, странная вышла вечеринка. Банкет по случаю трудоустройства…
— Вообще…
И мы, замолкнув, принялись за еду.
— Я помирился с Хацуми, — сказал он.
— Ну и правильно.
— Кажется, я тебе много чего наговорил.
— Что с тобой? Раскаиваешься? Может, заболел?
