Разговаривать на эти темы мне наскучило. Немного радовало то, что поездка скоро закончится. Но также это и огорчало. Радовало потому, что не придётся вести эти пустые разговоры. Я не против пустых разговоров. Если они хотя бы весёлые. Огорчало потому, что мне придётся идти туда, куда я уже не очень-то и хочу. Поэтому баланс был найден. Но, тем не менее, я не знаю, куда я хочу. Я устал. Я был бы не против просто лечь на уже толстый слой свежевыпавшего снега и проплавить в нём форму своего тела его теплом, не замечать холода снега, уютно уснуть в нём без мыслей о том, что будет завтра, и проспать спокойно и без снов, и не быть разбуженным прохожим или дворником или бродячей шавкой. Я не хочу ничего. Хочу погрузиться в мысленное ничто, пустое, без слов и образов, без чувств и ощущений. Хочу, чтобы пока я там умом, моё тело было помещено в кокон, который станет невидимым вместе с ним, и чтобы меня в нём никто не мог достать. И чтобы он пинался незамечающими его людьми по пыльным тротуарам и толкался машинами по залитым солнцем и выхлопными газами проезжим частям, и моё сердце не разрывалось от жалости к самому себе, беззащитному, вынужденному укрыться в этом коконе, с которым так небрежно обращаются невидящие его люди. Чтобы он летел вместе с зелёными листьями по ветру, как воздушный шар в голубом небе. И чтобы так было пока не останется никого, кто меня знает. Чтобы, когда я из него вышел… Я бы всё равно не знал, куда мне идти. Но я хотя бы не должен бы был куда-то идти. И я бы хотел, чтобы у меня был тот платок. Я бы хотел, чтобы со мной были все вещи, которые у меня были, но которые ушли. Но их так много, что в коконе поместилась бы, наверное, только последняя – найденный платок. Я бы хранил его и не выбрасывал. Потому что мне всегда очень грустно выбрасывать какую-то вещь, которая отслужила свой срок. Она служила верой и правдой, а в награду получает место в помойке, забытая и грязная. И это благодарность людей за службу им? Моя душа всегда болезненно сопротивлялась, когда в детстве какой-нибудь платочек, который я давно знаю и привык к нему, рвался и его приходилось выкидывать. Я редко настолько жалел об оборванных отношениях с людьми, сколько жалел об оборванных отношениях с вещами. Даже фантики с какими-нибудь животными или персонажами мультфильмов, упаковки от чего-либо… Их всегда было трудно выкидывать. Потому что какой-нибудь несуразный мишка на обёртке, пусть и был нарисован на производственном конвейере, но он принёс мне радость в виде конфетки, а люди, которые трудились над его образом или рисовали его, делали это с любовью и душой, что бы ни говорили все злые и глупые люди об этом и как бы они ни отрицали это. «Какая душа?! – воскликнут они. – Этих конфет делается по несколько тысяч в час!». Ну и что? И ЧТО, БЛЯТЬ?! Если бы вы, сука, хотя бы допускали хоть чуть-чуть, хоть маленькую вероятность, что не все люди такие же злые и полные говна, как вы, то, может быть, замечали бы их чаще, как и вообще что-либо хорошее, и не были бы такими озлобленными на жизнь и на всех!
– Приехали, – Андрей оборвал мои мысли, в которые мне удалось погрузиться даже несмотря на музыку.
Мы остановились на обочине, у безлюдной автобусной остановки. За ней возвышались девятиэтажки, чьи стены были покрыты голубой, словно из ванной комнаты, плиткой, и были обрамлены ей же, но тёмно-синего цвета. Вдоль угловых участков домов снизу-вверх выделялись белые широкие балконы. В позднюю зимнюю ночь, которая почти скоро перейдёт в ранее зимнее утро, ни из одного окна не выглядывал свет.
– Спасибо, – сказал я, и тишина осталась после моих слов. Но пауза была не настолько долгой, чтобы её можно было явно почувствовать.
– Слушай… – было начал Андрей, но не закончил.
– Что?
– Ты же это… Ты тут живёшь? – он сказал это так неуверенно, что мне даже стало не по себе.
– Нет, я тут не живу. Ну, как… Иногда живу, но чаще всего нет.
– Я в том смысле, что… Ну, типа, я думал, что ты домой едешь, а потом так подумал и понял, что после коса от армейки в дурке я бы сам хотел повидаться с друзьями там, да и они бы мне тусу организовали по выходу. Ну и вот…
– Так… – ожидающе протянул я, пытаясь выудить из него, наконец, то, что он хочет узнать на самом деле.
– Ну и ты на тусу идёшь или что?
– Ну, не прямо уж на тусу, но друзья меня позвали, это да.
– Вот, это правильно.
– А что?
– Это…
– Что? Что? – ощущать смущение такого человека, как Андрей, мне было крайне не по себе. Я даже не представлял, что такие люди могут быть смущены.
– А тёлки там будут?
– Ну будут пара, наверное, я точно не знаю.
– Будут пара… Слушай… – он посмотрел на меня так, что мне даже стало стыдно от того, что там будут девушки, а для Андрея тут их не будет. – Может это… А можно мне с тобой?
– Я… Думаю… Что… Навряд ли, – я старался произнести это так, чтобы как можно меньше обидеть его. – Понимаешь… Там уже как бы собралась компания… Узкая достаточно. И как бы не рассчитано, что будет кто-то ещё…
Андрей вздохнул, перевёл взгляд от меня на дорогу, и затем сказал:
