Один из величайших живописцев в истории западного искусства, непревзойденный мастер рисунка и офорта, Рембрандт остается загадкой: никто пока не смог объяснить, за счет чего ему удавалосьс такой непринужденной точностью запечатлевать духовную сущность своих моделей.Глубокая, проницательная и в то же время доступная книга, написанная известным исследователем и переводчиком Майклом Тейлором, будет интересна как специалистам по творчеству Рембрандта, так и всем интересующимся его наследием и биографией. Пристально вглядываясь в портреты и автопортреты голландского мастера, в его исторические и библейские композиции, автор пытается понять, что делает представленных на этих картинах и графических листах людей такими живыми, полными внутренней энергии, прорывающейся всюду – даже в такой, казалось бы, малозначительной детали, как изображение их носов. «Нос Рембрандта» – редкая находка: это искренний, доверительный и необычайно увлекательный диалог с произведениями, полный колоритных исторических подробностей, которые позволяют нам соприкоснуться с мысльюи живописью великого художника, жившего четыре века назад. Текст дополняют сорок семь иллюстраций и развернутая хроника жизни и творчества Рембрандта.В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Посвящается Ирине и моим дочерям Виве и Майе
Michael Taylor
Rembrandt’s Nose
Перевод – Елена Дунаевская
На обложке: Рембрандт Харменс ван Рейн
Лысый человек в профиль (Отец художника?). 1630. Офорт
Национальный музей, Амстердам
Поразмыслить о том, как Рембрандт изображал носы, свой собственный и своих моделей, показалось мне столь занимательной и в то же время предсказуемой идеей, что я удивился, почему этого еще никто не сделал. Но для меня реализация подобного замысла стала авантюрой, поскольку я не являюсь специалистом по голландской живописи XVII века. Я решился на нее по совету первого издателя этой книги, Адама Биро, которому понравилось, как звучит заголовок французской версии – «Le Nez de Rembrandt», поэтому он отмел мои опасения и пошел на риск, заказав мне английский текст и оплатив его перевод на французский. Советы и поддержка с его стороны, а также со стороны моей жены Ирины, моего переводчика на французский Ришара Кревье, Шэрон Галлахер из Distributed Art Publishers и Япа ван дер Вена, сотрудника Дома-музея Рембрандта в Амстердаме, были неоценимы. Саймон Шама был тем гигантом, на чьи плечи я встал. Его книга «Глаза Рембрандта» помогла мне увидеть то, к чему я без нее, несомненно, остался бы слеп. Я глубоко благодарен им всем.
Авторы первых жизнеописаний Рембрандта непременно отмечают внушительное импасто на его картинах: слой краски толщиной в дюйм; портрет, написанный так, что можно поднять холст, взявшись за нос изображенного; драгоценности и жемчуга, словно бы рельефно выступающие из плоскости картины. Хаубракен, повествуя об этой особенности рембрандтовского письма, приводит забавную историю: будто бы Рембрандт записал фигуру Клеопатры, чтобы максимально увеличить эффект от одной единственной изображенной жемчужины.
Нос Клеопатры: будь он чуть покороче, весь облик Земли был бы сегодня иным.
Держите себя в руках! Это моя картина. Я заплачу вам 30 000 фунтов за эту сомнительную французскую копию Рембрандта… Смотрите, нос тут великолепный! Оставьте это, остальное можете сжечь!
В работах Рембрандта, сына мельника ван Рейна, собаки появляются часто, хотя, по сравнению с обычным количеством собак на картинах голландских художников XVII века, их не так много. С его набросков, гравюр и полотен на нас смотрит разношерстная собачья компания, лохматые дворняги, которые то и дело бесцеремонно вторгаются в высокую драму библейских сцен, как, например, пес, справляющий большую нужду на переднем плане офорта «Добрый самаритянин». Этот в своих потугах похожий на перевернутую пирамиду зверь, само воплощение собачьего зловония, привлекает внимание зрителя, когда тот перехватывает взгляд слуги, помогающего раненому путнику слезть с коня. Его взгляд устремлен вниз от центральной группы фигур, где на пороге своего заведения, явно знавшего лучшие времена, возвышается старый хозяин постоялого двора. Зачем художник поместил этого пса именно здесь, почему он так любовно, во всех подробностях, изобразил его шерсть c нежными завитушками на ушах и морде? Чтобы заполнить неловкую пустоту в композиции? Чтобы мимоходом непристойно пошутить? Или это вызывающий жест самоуверенного молодого творца?
