Нос Рембрандта полностью

Годом позже, возможно через несколько недель после смерти отца, Рембрандт сделал еще два офорта, которые принято считать изображениями его родителей. Они почти одинаковы по размеру, то есть, возможно, являются парными. На первом (илл. 20) старая дама во вдовьей одежде сидит у стола, сложив руки на коленях, ее губы плотно сжаты, спина по-королевски прямая, глаза застилает бесконечное одиночество человека, недавно перенесшего утрату. На других ее портретах (в частности, на картине маслом 1630 года, хранящейся в частном собрании в Германии, которая могла бы сойти за изображение покойницы, если бы не полуоткрытые глаза, влажность век, трепет розового оттенка на спинке носа и по краям почти безгубого рта, а также охристые оттенки ее пергаментной, морщинистой кожи) художник подчеркивает те особенности, из-за которых дама выглядит старше своего возраста. Но не на этой картине. Ее тема – не плоть, дряхлеющая от времени, а достоинство и несгибаемый дух женщины, которая не сдается. После смерти мужа и накануне отъезда сына-художника в столицу, где он мог поддаться дурному влиянию, поскольку в ее время на каждого художника, который мог похвастать золотой цепью (хотя это тоже было бесстыдством, свойственным придворным), приходились десятки тех, кто околачивался в кабаках и борделях, – она более чем когда-либо чувствовала себя главой клана ван Рейнов.

21. Мужчина с короткой бородой в вышитой накидке и меховой шапке (Отец художника?). 1631

Офорт

Национальный музей, Амстердам

Портрет Хармена Герритса (если это действительно он) на илл. 21, – безусловно, идеализация. Скорее всего, он к тому времени уже умер, и художник вдохновлялся образами своей памяти, а не живым присутствием отца семейства. Наверное, Рембрандт предпочел вспомнить его таким, или, может быть, это был подарок художника матери, братьям и сестрам (воображаемый портрет усопшего над камином в гостиной). Во всяком случае, здесь этот старый человек изображен до того, как уходящее зрение и упадок сил запечатлелись на его лице. Он еще крепок телом и духом, с ухоженной черной бородой и усами, с добрыми задумчивыми глазами, патрицианским носом (хотя бугорок на переносице наводит на мысль, что когда-то этот нос был сломан) и при знакомой нам золотой цепи – ни один мельник не удостаивался такого знака почета.

Хотя бывали периоды, когда продуктивность Рембрандта почти сходила на нет (как, например, в роковом 1653 году, когда началась вереница событий, приведших его к банкротству), в целом он является одним из самых плодовитых художников в истории Европы. По обилию работ (не говоря о бесчисленных работах его учеников и подражателей) он сопоставим разве что с Рубенсом, и с ним мало кто мог сравниться вплоть до середины XIX века, когда такие качества, как спонтанность, умение схватывать мимолетные впечатления и скорость письма, вошли в моду. Количество произведений, несомненно написанных его рукой, и прежде оцениваемое примерно в тысячу картин на холсте и дереве, не говоря о нескольких картинах на медных пластинах, со временем уменьшилось более чем вдвое, но всё равно остается впечатляющим, особенно если учесть бессчетныгравюры и сотни рисунков, перечисленные в каталогах его графики[18]. Поражает не только обилие работ и количество шедевров среди них, но и виртуозность владения самыми разными техниками и жанрами (библейские и бытовые сцены, историческая живопись, портреты, автопортреты и так далее), а также привычка художника снова и снова возвращаться к некоторым излюбленным, если не навязчивым, темам, что превращает корпус его работ в уникальное симфоническое целое. Если учесть, что он зарабатывал на жизнь живописью, как его отец и деды – мукомольным делом, и что весьма оживленный художественный рынок Голландии XVII века диктовал ему выбор сюжетов и, в значительной степени, манеру их воплощения, кажется особенно удивительным, как часто он возвращался к тому, что представляется его сугубо личными пристрастиями.