Нос Рембрандта полностью

Странное начало карьеры для амбициозного художника двадцати с небольшим лет от роду. Среди моделей нет ни одной юной женщины. Можно подумать, что Рембрандт жил в мире стариков и отверженных, а не в доме, где была куча братьев и сестер и, разумеется, одна-две молодых служанки. Свежие лица, стройные тела, на которые еще не успела лечь печать забот, легкие, грациозные движения, похоже, еще не притягивают его художнического взгляда. (Это произойдет позже, когда он будет смотреть на них как пожилой человек, хорошо понимающий всю бренность этой красоты.) Кажется, даже в начале своего творческого пути он чувствовал, что призван изображать распад, унижение и несовершенство, которые настигают всякую живую плоть, когда она стареет. Несомненно, это был не сознательный выбор, а глубинное свойство его природы, и ни желание понравиться, ни стремление угодить возможным покупателям тут не играли решающей роли. Даже при взгляде на самые ранние работы Рембрандта создается впечатление, что он не мог заставить себя поверить обещаниям какой-либо полноты, кроме полноты своего исполинского таланта. Как будто он изначально знал, что все обольщения юности – не более чем обман. Что определило такое отношение к жизни? Воинственные проповедники-кальвинисты, грозившие пастве огнем, дымом и запахом серы, или опустошительная эпидемия чумы, прокатившаяся по Нидерландам в 1624 году, когда Рембрандту было восемнадцать лет (она повторится в 1635 году, в середине 1650-х, в начале и конце 1660-х), бедствия войны, виселицы, которые стояли на городской стене поблизости от его дома, или непреклонный пессимизм, который читается на лицах его родителей, чьи портреты он нам оставил?

6. Автопортрет в возрасте двадцати трех лет

(Автопортрет в берете с пером). 1629

Дерево, масло

Музей Изабеллы Стюарт Гарднер, Бостон

Под кистью и резцом Рембрандта даже его круглощекое лицо, которое Ливенс на упоминавшемся портрете сделал таким привлекательным, становится полем боя. Глядя на художника на бостонском автопортрете 1629 года (илл. 6), разодетого по моде богатых в фиолетово-серый берет с пером и драгоценными украшениями, в бежевый бархатный плащ, отороченный полоской золотой парчи, которая напоминает золотую цепь (знак королевской привилегии, подобающий придворным художникам вроде Рубенса или Ван Дейка), ожидаешь, что вид у него будет как у молодого повесы, купающегося в милостях правителя. Вместо этого он как будто в смятении. Лицо, слегка вытянутое для придания ему аристократической утонченности и облагороженное аккуратными усиками, кажется изможденным. Щеки утратили пухлость, кожа бледная, словно после тяжелой болезни. Глаза маленькие, усталые, их почти не видно. Актер получил главную роль, но не чувствует в себе достаточно энергии, чтобы ее сыграть. И дело не в том, что он утратил веру в себя, но в том, что ощутил пустоту и ничтожность этой роли.

7. Автопортрет. 1629

Дерево, масло

Старая пинакотека, Мюнхен

Через год он снова перед нами, на небольшом автопортрете из Мюнхена, теперь – в образе меланхоличного гения (илл. 7). На этот раз в облике протеичного художника-актера есть что-то «готическое» в том смысле, который придавали этому слову романтики. Его легко представить себе прохаживающимся в бурю по крепостным стенам Шильонского замка: непокорная шевелюра, откинутая со лба резким порывом ветра, напоминает поднятое забрало. Неверный отблеск на щеке, краешках губ и сфере носа – маленькой бледной луне, висящей перед большой сумрачной луной лица, – кажется мерцанием лампы и обнаруживает темноту еще более неизмеримую, чем та, которую он освещает. Глаза, ноздри и приоткрытый рот – эти окна во мрак души художника – схвачены в какой-то трепетный момент, в сумятице штриховых, легких, хлестких, царапающих мазков, которые предвосхищают ураганные поверхности его поздних картин. Этот автопортрет – буря во всех смыслах.

Такая мощь чувствуется в нем, такая сила исходит от крошечных бликов в почти полностью затененных глазах, что его с трудом можно назвать tronie. Автопортреты Рембрандта, выполненные маслом, даже этот, этюдный по сравнению с другими, более проработанными, никогда не служат лишь исследованию выражений лица и подготовке для восхождения на новую ступень мастерства. Они просто объявляют о своей сделанности. Rembrandt fecit.