Довод собеседника опять сбил девушку с толку. Как всё-таки трудно с ним говорить. Чужак. Человек из другого мира. Бесстрастное лицо, спокойная, доверительная речь, взгляд... Аня вздрогнула. Только что открытый и доброжелательный взгляд её собеседника стал стеклянным. Словно окно закрыли. Девушка проследила за этим взглядом, вздрогнула, вскочила. К ним подъезжала уже осточертевшая ей парочка верховых: седобородый в медном доспехе и надоедливый "Щенок". Они проехали мимо, демонстративно игнорируя её, остановили лошадей перед пленниками.
Кончик бича ужалил пленного воина в щёку. Несколько капель крови набрякли на обветренной, щетинистой коже. Человек встал, потянув цепью остальных своих товарищей. "Щенок" что-то зло протявкал на своём языке. Пленник ответил. Неспешно, бесстрастно, указав при этом на почти пустое ведро с костяным черпачком в нём. "Щенок" гневно взвизгнул. Второй ответ пленника сопроводил жест, подчеркнувший расстояние между группой мужчин и дрожащей рабыней. Через эти жесты Аня поняла суть ответа: "Мы - здесь. Она - там. Мы - пьём. Она - ждёт."
Новый визг "Щенка" перебил рык Седобородого. Зло осклабившись, мальчишка соскочил с седла, задрал пленнику одежду, ощупал тело, отступил. На лице его читалась растерянность. Ага! Понятно! Он искал рану, про которую перед смертью кричал Мишаня. Облом тебе, парниша. Не того ты лапаешь. Аня на миг даже забыла о Седобородом. Зря.
- О чём ты говорил с ней? - спросил он вдруг у раба на понятном Ане языке. Раб сердить господина не стал. Ответил:
- Она - плакала. Я - говорил ей слова утешения.
- Что за слова?
- Тот мужчина и его жена - были её господами.
Лицо Ани побледнело, глаза удивлённо расширились. Глядя сквозь неё, пленник продолжал:
- Она выросла в доме господ и привязалась к ним, как к родным. И я сказал ей, что здесь у неё другие господа. И только их волю она должна выполнять.
- Правильно! - закричал "Щенок". Точнее, он только взвизгнул по-своему, но Аня поняла его возглас именно так.
- Правильно, - подтвердил Седобородый. На щеках у него отчего-то ходили желваки, а глаза бегали по лицам рабов. - Ты! - слово прозвучало, как выстрел, а кончик бича пометил щёку пленника, стоящего сразу за спиной первого раба. Прятаться больше не имело смысла.
- Правильно! Всё правильно! - верещал и подпрыгивал от непонятной Ане радости "Щенок".
"Обыщи" или "Осмотри" - наверно так на этот раз можно было перевести рычание Седобородого. Ничего не понимающий парнишка поспешил выполнить его. Руки юнца шарили по телу пленника, опускаясь всё ниже и ниже и вдруг замерли. Откинув край одежды раба, собачник почти с ужасом воззрился на длинное, серо-коричневое от крови и грязи капроновое кружево, примотавшее к бедру пленника снежно-белый сложенный в несколько слоёв лоскут батиста с засохшим, кровавым пятном в центре. Истерический визг, вырвавшийся изо рта парнишки, похоже, не содержал в себе ни слов, ни даже ругательств. И в этот момент внутри у Ани что-то щёлкнуло.
Мир вокруг наполнился мертвенным светом, люди превратились в силуэты. Спокойно, она подошла к мужчинам и, оттерев плечом "Щенка", опустилась перед раненым на колени, аккуратно смотала широкую, кружевную ленту, встала, вручила её юнцу:
- Возьми. Подаришь своей невесте. Не волнуйся, она отстирает. Кровь и грязь на капроне не держатся ... Чтоб вы на нём удавились!
"Щенок" осёкся, подавившись собственным визгом. В глазах пленников плескался по истине безграничный ужас.
- Что онемели? Пусть ветер развеет ваше паскудное племя, чтоб духу его на земле не осталось!
Бич со свистом разрезал воздух. Аня уже знала, что бич может жалить, может обжигать, но такую боль даже представить себе не могла. Бесчувствие задёрнулось перед глазами чёрной шторой обморока. Она не слышала, как визжал молодой собачник, как ругался седобородый, как оборвав себя, он отдал приказ и юнец, дрожа от возбуждения, перекинул бесчувственное тело девушки через холку своей лошади, потом, маленькими клещами, растянул одно из колец в цепи на ручных кандалах раненого, разомкнул цепь и, заведя пленному руки за спину, - зажал кольцо. Следующий шаг - снять с раба ошейник, отсоединив человека от общей цепи. Не видела она, как уехали всадники, как бежал за ними пленник. Хлыст собачника обвивший шею не оставлял ему даже намёка на надежду вырваться. Не видела, как сидел на траве другой пленник, в молчаливом отчаянии разглядывавший освободившийся ошейник на цепи и как окружили его четверо товарищей, не находя даже слова утешения, а рядом, из опрокинутого ведра расползалась по траве крошечная лужица воды.
Безносое лицо с дырявыми губами и лоскутьями щёк склонилось над ней, осклабившись своим, фирменным оскалом:
- Боишься?
- Нет.
- Почему? - губы Смерти обиженно отвисли и сама она теперь походила на раскапризничавшегося ребёнка.
- А я - убегу.
- Убежишь?
Странно. Смерть кажется обрадовалась, закивала головой, запричитала, как старая, добрая бабушка:
- Убеги, убеги. А все пусть думают, что ты боишься. Правильно. Убеги. А его...
- А его я возьму с собой.