Теперь по сторонам пыльной трассы тянутся бескрайние степи. На очередном участке дороги нас встречают приземистые пятнистые монстры. Мы въезжаем в зону ответственности “Победителей грызунов” — Восьмого танкового. Шустрые колесные бронемашины разведки со скошенными пулеметными башнями катят по обочинам, щупают вокруг чувствительными сканерами, беспилотники, как привязанные, парят в высоте над ними, чуть позади прыгают по ухабам приземистые “Крабы” — машины непосредственной огневой поддержки. Мы проезжаем мимо тяжелого “Тевтона” — грозного монстра, способного генерировать силовое поле на ходу и имеющего лазерную защиту, спаренная пушка удивляет увидевших ее впервые своим калибром, а счетверенные миниганы, способные сопровождать как воздушные, так и наземные цели, заставляют задуматься, какую прорву боеприпасов таскает с собой эта черепаха. За “Тевтоном” пристроилась машина-арсенал, низкая, широкая баржа с бронированными бортами, вооруженная просто смехотворно — крохотная башенка с пулеметом для защиты от пехоты и авиации. Баржа именуется скромно — “Геркулес”. Над ней тоже переливается пленка силового поля, щебень из-под юбок наших нагнетателей отскакивает от нее, оставляя в воздухе тающие белые точки. Все это вместе зовется мобильной танковой группой. Каждый раз, когда мне доводится близко видеть эти безлюдные гробы, меня посещает легкая паника. А ну как “Тевтон” сочтет эти самые камушки враждебными действиями? Или вдруг у нас на десяток секунд не заладится с системой “свой-чужой”? Этого времени исполнительной до невозможности машине хватит, чтобы разнести в прах половину нашей колонны. Его миниганы, на равных говорящие с “косилками” огневой поддержки, враз оставят от нас одни воспоминания. Слухам о том, что эти тупорылые создания сочиняют стихи для своих техников, я не слишком верю. Байки все это.
Горячий степной ветер сдувает пыльный хвост нашей колонны. Я поднимаюсь наверх, подышать горьким запахом степного разнотравья. Если тут небезопасно, то я съем свой ботинок. Мобильная группа контролирует как минимум километров по пять с каждой стороны. Незамеченным сюда не подобраться ни ползком, ни по воздуху. Хоть и тупые эти железяки, но надежно за ними, как в банковском сейфе.
— Поздравляем подполковника Густава Виттмана с награждением медалью “Серебряное сердце”. По просьбе его боевых товарищей передаем для него марш “Дас Берлинер”… — доносится из люка подо мной бодрый женский голос.
Далеко в степи пыльные столбы и суета. Оптический усилитель показывает ровные ряды одинаковых домиков. Суетятся строительные роботы, таская с грузовиков полимерные балки. Пара “Крабов” застыла на краю стройки, торчат длинные стволы. Одна из новых правительственных деревень для “лояльных переселенцев”. Смачно сплевываю в пыль. Единственное, что я понимаю в политике, это то, что я ни хрена в ней не понимаю.
Император Генрих, наш бодрый старикан, взялся за переустройство Тринидада всерьез. Император Генрих устраняет перекосы колониальной политики. Вчера вечером “психи” вколачивали в наши бедные стриженные бошки новую доктрину завоевания симпатий. “Психи” скоро станут настоящими психами, на коротких привалах и ночами к ним стоят длинные очереди из желающих пройти коррекцию. Добровольно или по представлению командира. Кроме этого, у них еще плановые промывки, вкладывание в нас новых программ тактических приемов и разъяснение стратегии действия войск. Наши головы трещат от обилия информации. Старое и ненужное стекает пеной из наших ушей. “Психи” сбиваются с ног. Работают на износ. Их полевое оборудование барахлит. Они стали похожи на призраков со впалыми щеками и лихорадочно горящими глазами. Они раздраженно орут на нас, как баранов, укладывая в ряд на землю. В них словно переходит все, от чего мы стараемся избавиться — животный страх, стыд, мертвая безысходная усталость, ночные кошмары, боль потерь, ненужная жалость, беседы с убитыми товарищами, тревога за близких, оставшихся черт-те где, дурацкие вопросы, на которые никто не знает ответа, выпученные глаза убитых в рукопашной партизан.
Не знаю, чего там им наплел взводный, только вчера со мной работал сам капитан Кац, не доверяя помощникам. Когда я поднялся с земли, прошло почти полчаса. Ни хрена себе! Столько времени занимает коррекция личности. Долбанный Лось, удружил-таки! Прислушиваюсь к ощущениям. Капитан устало курит, глядя на меня.
— Нормально, сержант?
— Вроде бы, сэр.
— Не дрейфь, личность тебе оставили, — говорит капитан. Смотрит на меня с интересом, как на диковинный экспонат. Ежусь от его изучающего взгляда.
— Сэр, сержант интересуется, почему сеанс длился так долго, сэр!
— Интересный ты экземпляр, Трюдо, — отвечает капитан, — Если бы время было, хорошая тема для исследования. И — вперед, на тихую планету, под ласковое солнышко. На повышение. Только где его взять, время…
