Вооруженный дежурный за обшарпанным столом у стены. Такой же крестьянин, как и мои конвоиры, только должностью выше. Об этом недвусмысленно говорит почти новый пиджак с красной повязкой на рукаве. Встает лениво. Стоя он не такой важный — на нем, по случаю жары, такие же мятые парусиновые шорты, как и на остальных “бойцах”. Мысли его преисполнены солидности. Он думает, что вот какая у него новая жизнь — вчера он был безработным и жил на бесплатные талоны, а сегодня он сеньор cabo — капрал и может приказывать таким придуркам, как эти тупоголовые soldados da volta — солдаты революции. “Сволочь империалистическая” — говорит он мне как можно презрительнее. Я чувствую при этом, что значения произнесенного слова он не понимает. Просто так его научил говорить его первый командир революционной ячейки. Капрал отпирает массивную дверь. Меня толкают в темную арку. Короткий коридор с тусклым освещением, разбитый паркет, переполненный приемник мусоросборника. Революционный мусор. Свиньи и есть, думаю я, задерживая дыхание. Чего бы не коснулась рука революционеров — оно тут же становится липким и вонючим. Истертая каменная лестница в подвал. Считаю этажи. На минус третьем — зарешеченная дверь под пыльным светильником. Крестьянин-боксер стучит ногой по обитой железом двери.
— Quem vai? — слышится из-за решетки молодой голос.
— Говори по-человечески, деревня! — хрипло орет боксер, — Fale em imperial, idiot!
— Кто идет! — доносится в ответ с жутким акцентом.
— Пополнение тебе. Открывай.
— Пароль? — старательно выговаривает часовой.
— Сейчас дам по твоей тупой башке, вот и будет пароль, — обещает боксер.
После небольшой паузы раздается щелчок замка. Видимо, пароль оказался правильным. Один из конвоиров остается у входа. Технический этаж, судя по трубам и вентилям на одной из стен, превращенный в застенок пополам с гауптвахтой шибает в нос таким амбре, что задерживать дыхание становится бессмысленным — запросто откинешь копыта. Дышать ртом тоже идея так себе. Какая-то подвальная разновидность джунглевого гнуса клубится вокруг открытых участков кожи, норовя забраться во все щели. Ряд грубо сваренных решеток тянется до самого конца помещения. Часовой с тяжелым многозарядным дробовиком на плече — такой же зачуханый пацанчик, что дежурит у ворот, разве что постарше немного, мысли его тусклы и беспросветны, как и окружающее нас пространство, я не понимаю ни слова — он даже думает по-португальски, а я с детства не полиглот. Португальский я знаю на уровне “quanto este estб?” — сколько это стоит, чтобы можно было спросить дорогу или купить пива в Латинских кварталах. Из-за решеток на нас равнодушно смотрят изможденные лица. Носы заострились на бледных щеках — чисто мертвецы, что живут по инерции. Скоро и я таким буду. Если повезет. Останавливаемся у дальней стены. Надо же — одиночная камера. Какой почет! Что и говорить, приятно, когда тебя уважают.
Часовой звенит связкой с примитивными ключами, отпирает замок. Решетка распахивается с противным скрипом.
— Ваш номер, сеньор, — говорит мне боксер и толкает в спину.
— А это? — спрашиваю я, показывая скрученные руки.
— Обойдешься, собака, filho do jackal.
— Чего? Говори по-человечески, — передразниваю я его.
— Сын шакала, — боксер хлопает решеткой так, что я едва успеваю отскочить. Пыль сыплется сверху.
— Твоему начальнику это не понравится, вот увидишь, — зачем-то вру я, сузив глаза со значительным выражением. Хотя вряд ли это движение заметно — синяки и отеки вокруг глаз такие, что я могу даже подмаргивать — никто и не заподозрит.
— Когда тебя будут пытать, собака имперская, я тоже приду, — говорит боксер.
Чувствую, как он накручивает свою злость. Как будто неуверен в чем-то. Ах вон оно что! Он недавно из тюрьмы, где сидел за драку, изъявил желание вступить в ряды революционной армии и потому был отпущен. Тут он пока никто и звать его никак. Вот и режется почище молодого лейтенанта.
— Я не тот, за кого себя выдаю, — говорю громко, — Развяжи руки и я на тебя не пожалуюсь.
Сомнения громилы растут. Уж больно нагло себя этот имперец ведет. Вроде бы к смерти должен готовиться, а не похоже. Как тот шибзик, которого боксер отметелил на прошлой неделе в пивной. Тот что-то пытался сказать, типа “seguranзa revolucionбria” — Революционная безопасность, когда боксер выколачивал из него дух. Когда прибыла революционная полиция, выяснилось, что шибзик, которому боксер разбил физиономию за то, что тот облил его пивом — стукач местной СБ. Едва отмазался. Пришлось отдать ему все деньги, экспроприированные во время обысков у арестованных, и пообещать, что будет еженедельно докладывать о разговорах сослуживцев.
— Сегуранца революсионариа, — загадочно произношу подслушанную фразу.
— Ладно, встань спиной к решетке, — говорит громила неохотно. В его мозгах шевелится паническое — “Да что ж за гадство такое! Кому ни дашь по харе — кругом эта гребаная Безопасность!”.
Разминаю затекшие руки. Кивком подзываю боксера.
— Не болтай смотри. После договорим, — говорю веско.
