Когда я выбираюсь следом, то обнаруживаю, что мои сандалии волшебным образом испарились. Санта-Клаус чудит, не иначе. Оглянувшись вокруг, обнаруживаю, что большинство из присутствующих передвигаются босиком. Ну что ж, невелика потеря. Брожу бездумно, глядя по сторонам, наслаждаясь шелковым песком под ногами. Ласковый пляж льнет к ногам теплым котенком. Радость окружающих постепенно пропитывает меня, смывает сомнения и страхи, жизнь, со всеми ее опасностями, несуразностями и проблемами странным образом перемещается в какой-то не наш, параллельный мир, и мне ее ничуть не жаль. Я даже не замечаю, что мои сопровождающие исчезли в неведомом направлении. Плевать. Я не верю, что в этом мире существуют революционные патрули и Безопасность. Ну а полиции на меня вообще плевать. Я для нее — просто приезжий, к тому же белый, а значит, наверняка — состоятельный. Я пью в минибаре на берегу холодное пиво, на этот раз — вполне неплохое, перекусываю каким-то странным произведением из копченых мидий, кажется, и оглушающая музыка уже не давит на мои многострадальные уши вибрирующим прессом. Сидя на жесткой пластиковой лавке, я любуюсь россыпью огней и радостных улыбок. И когда взгляд мой становится задумчивым и отстраненным, а огни начинают двоиться в глазах, на меня накатывает знакомое ощущение. Появляются искорки, сначала редкие, потом их становится все больше, они заполняют все вокруг и шум ночного праздника начинает отдаляться, смываемый рябью перед глазами. “О нет, только не сейчас!” — возмущенно протестую я, и мир вокруг внезапно взрывается. Огонь и грохот вокруг, небо извергает потоки разноцветной лавы, выстрелы сливаются в грохот настоящей артподготовки, но люди не падают на песок в поисках укрытий. Они прыгают и вопят, они обнимаются и целуют друг друга, они пьют шампанское и пиво из небьющейся посуды и сам я обнаруживаю себя стоящим по щиколотку в воде с бутылкой вина в одной руке и прозрачным пластиковым бокалом — в другой. И женщины вокруг целуют всех на счастье, и мужчины обнимаются, и — “Feliz Ano Novo!” — меня обнимает и целует какое-то волшебное создание — очаровательная девушка, почти ребенок, она упруго прижимается ко мне своими остренькими грудками, повисает на шее, я с удовольствием отвечаю на поцелуй, и она бежит дальше, а ко мне устремляется полногрудая дама лет сорока и тоже с жаром целует — “Feliz Ano Novo!” — говорю ей, переводя дух, и она смеется, и ерошит мой ежик на голове, и потом я сам, осмелев, обнимаю и целую каких-то совершенно отвязных полуобнаженных красавиц, и их мужья и парни хлопают меня по плечам и белозубо смеются. И я понимаю — это Новый Год, он наступил, и толпа вокруг извергает радость, искрящееся нечто сводит меня с ума, потоками разливаясь в воздухе, а потом новая волна фейерверков взрывается над головами и сыплются потоки разноцветного огня с крыш отелей, и люди счастливо воют в каком-то вселенском экстазе, и губы мои вскоре немеют без должной тренировки от жгучих прикосновений таких женщин, каких можно увидеть лишь в сладком сне, я пьянею без вина, но и вино пью, как воду, и мне кажется, если я узнаю, что умру завтра, то не расстроюсь ничуть — я впервые по-детски, беззаботно счастлив. И горькая капля яда, ненависти примешивается к моему безоблачному небу — я готов порвать на куски всю ту шваль, что затеяла революцию во имя банальных денег, и ту рвань, которая верит идиотским революционным призывам, и все они вот-вот ворвутся и разрушат этот Эдем, этот остров радости и чистоты, оплот игривых и сексуальных богов, и мне отчаянно хочется помешать им, но я не знаю как, потому что я не хочу насилия, оно чуждо мне сейчас, и я снова пью вино и желаю всем революционным патрулям в округе — просто умрите от счастья, сволочи. Будто в ответ на мой призыв я слышу характерный утробный вой пикирующего беспилотника, он где-то рядом, но его трудно, практически невозможно увидеть в темноте, реактивные выхлопы срывающихся с его подвесок ракет чертят ночное небо белыми гребенками и далеко за домами я вижу яркие вспышки — имперская армия проверяет ПВО наемников. Никто вокруг не замечает налета — музыка маскирует гром, а сполохи салюта не дают выделяться зареву от горящих казарм. И праздник продолжается. Но вино уже становится кислым, рот вяжет от его терпкого вкуса, женщины становятся все на одно лицо и я бреду в каком-то отупении, и проклинаю своего жестокого бога — бога войны, что испортил мне самый светлый праздник в моей жизни. И щемящая грусть поселяется внутри, я беру еще бутылку виноградного, босая мулатка с распущенными особым образом длинными волосами прикладывается к моим мокрым от вина губам и смеется заразительно и я целую ее со всей своей белой незрелой страстью, и вместо ее губ чувствую губы Шармилы. “С Новым годом, тростинка моя” — говорю я и мулатка охотно угощается вином из моих рук, а потом бросается в водоворот танцующих и растворяется в нем.
