Времена, когда свежеиспеченных штрафников, приучая к новому для них статусу, неделями держали стоя по колено в ледяной воде в бетонном колодце — карцере, канули в лету. Больше никаких издевательств и насилия над личностью. Не в прифронтовой полосе, это точно.
— Значит так, солдат, — втолковывает мне усталый топ-сержант в возрасте, — Забудь, кем ты был раньше. Все свои заслуги и звания — забудь. Удаль свою и дурь — тоже. Кем ты был? Морпехом? Тем более прижми задницу. Тут все равны. Как перед богом. Отлучка без разрешения командира далее пятидесяти метров от расположения наказывается болью. Свыше ста метров — автоматически. Драки, неуставные отношения, крамольные речи — болью. Невыполнение распоряжения — болью. Нерадивость по службе — болью. Чтобы ты перестал ухмыляться, дружище, я покажу, что такое боль.
Сержант щелкает кнопками на небольшом пульте на рукаве своей брони.
— Присядь-ка, солдат, — требует он и тычет пальцем в рукав.
Жгучая лава окутывает меня со всех сторон. Я вдыхаю воздух, но вместо него в легкие течет расплавленный свинец. Боль разрывает меня на кусочки. Расчленяет тело. Раскладывает по полочкам мои органы. Трещат от огня пересохшие кости. Я в океане огня. В сердце звезды. Я горю внутри и снаружи и никак не могу сгореть полностью, осыпаясь пеплом, я снова поднимаюсь во плоти, чтобы снова окутаться пламенем. Нет мыслей. Нет воли. Только боль. Вселенский ужас внутри. Тело — пучки раскаленных добела струн. Вой раскаленного ветра в ушах. Белый свет врывается в глаза ледяным потоком. Я с хлюпаньем втягиваю живительный воздух, прерывая вой. Дрожат ноги. Горит грудь. В глазах красное мельтешение. Я судорожно дышу, скорчившись на стуле.
— Теперь понятно, что я имел ввиду, солдат?
— Так точно, сэр! — я неуклюже вытягиваюсь смирно.
— Ты станешь идеальным солдатом. Ты выучишь устав назубок и без всяких там гипноштучек. Ты будешь в бой ходить так, что твои друзья-морпехи обоссутся от зависти.
— Так точно, сэр!
— Остальное тебе взводный расскажет. Твой командир взвода — рядовой Краев. Третий взвод роты “Альфа”. По плацу направо, третья палатка — столовая. Найдешь командира там. Сейчас как раз обед по распорядку. Двигай.
— Есть, сэр!
— У нас тут все передвижения только бегом, — говорит топ мне вдогонку.
Плац — просто выровненная вручную и посыпанная щебенкой и кирпичной крошкой грунтовая площадка. На бегу представляю, сколько усилий приложили штрафники, чтобы обустроить среди развалин свой временный лагерь. Края плаца выровнены, как по ниточке. Палатки натянуты так, что не найти и морщинки. Ни соринки кругом. И никаких ожидаемых вышек с охраной. Хотя зачем они? Наши “пауки” — универсальные штучки. Сержант только что продемонстрировал мне, на что они способны. Строй сосредоточенных бойцов без оружия пересекает плац с другой стороны. Останавливается у столовой. По одному бойцы исчезают внутри. Дождавшись, пока последний окажется внутри, вхожу следом. Три длинных стола, окруженные легкими складными лавками. Бойцы чинно сидят и дожидаются, пока дежурные по столу раскидают по пластиковым мискам хавку — брикеты универсального полевого рациона. Потом складывают руки перед собой, как примерные детишки и начинают читать молитву. Комбинезоны у всех потрепанные, но чистые и выглаженные, словно только что из прачечной. Отмечаю численность отделений — пять-шесть человек, не больше. Что-то не нравится мне в этой арифметике. Все сосредоточенно смотрят в столешницу перед собой.
“Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое;
Да приидет Царствие Твое;
Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;
Хлеб наш насущный дай нам на сей день;
И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;
И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.
Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.
Благослови, Господи Императора нашего, Вооруженные силы его и всех, кто служит в них. Аминь!” — несется негромкий размеренный хор.
Я внутренне содрогаюсь. Это вовсе не та молитва, что мы, заблудшие во тьме мятежные хищные волки, духи смерти, читаем каждое утро. Представляю, как буду бормотать трижды в день эту овечью чушь для слабаков и снова зябко повожу плечами. “…ОРУЖИЕ НЕСПОСОБНО ЖАЛЕТЬ И СОМНЕВАТЬСЯ. И С ЭТОЙ МЫСЛЬЮ ПРЕДСТАЮ Я ПЕРЕД ГОСПОДОМ НАШИМ…” — звучит у меня внутри. Господь в представлении моем что-то абстрактное и великое, не имеющее ясного лица и чем-то напоминающее Императора.
— Не нравится молитва, рядовой? — обращается ко мне штрафник с крайнего стола. Бывший офицер, как пить дать.
— Никак нет, сэр! — чеканю.
— Я твой командир взвода. Будешь в первом отделении. Садись за мой стол, солдат.
— Есть, сэр! — так непривычно обращаться к рядовому как к начальнику. Придется привыкнуть — тут все рядовые, кроме командира роты и его заместителя.
После обеда взводный провожает меня в мою палатку.
— Это ваша койка, солдат — говорит мне Краев, указывая на легкое парусиновое изделие со скатанным к изголовью грубым одеялом.
— Ясно, сэр.
