Он сует сухпай в ее сумку, сразу ставшую похожей на обожравшуюся жабу из упаковочного полиэтилена.
– Иди, чего встала-то! – прикрикивает Крамер на онемевшую женщину. Та очухивается от оцепенения и исчезает, волоча дочь за руку.
Под взглядами отделения Крамер усаживается на место, вытягивает ноги и закрывает глаза.
– А сам теперь чего жрать будешь? – интересуется Калина.
Крамер молчит. Я роюсь в вещмешке. Достаю свой сухпай. Отламываю суточный паек. Кидаю на колени Крамеру:
– Держи, Крам.
Трак присоединяется ко мне. И Паркер. И Мышь. И Кол.
– Вы чего, поохренели все? – недоумевает Крамер, глядя на кучу жратвы рядом с собой. – Я этот сухпай у старшины зажилил.
Мы дружно хохочем. Над пустой замусоренной улицей наш смех звучит жутковато. Люди через улицу опасливо косятся на наш гогот.
– Калина, ко мне! – приказываю я.
– Здесь, садж…
– Я тебе не садж. Я тебе «сэр», рядовой.
– Так точно, сэр! Виноват, сэр! – вытягивается Калина.
– Ты базар фильтруй, морпех, – говорю я. – Мы, может, к завтрему положим тут всех к херам, но только как приказ выйдет. А пока чахни в тряпочку и рот без команды не открывай, пока я тебе вентиляции в пасти не добавил, понял? Иди Нгаву смени. Две смены стоишь.
– Есть, сэр! – Скуластая рожа Калины – как подрумяненный пирог, скулы горят пятнами гневного румянца.
Нас срывают «в ружье» через час. Выспались, называется. На площади Трех вокзалов между Пятьдесят пятой и Шестьдесят восьмой, на нашем уровне – очередной несанкционированный митинг. Взлетаем на броню и мчимся по полупустым улицам. Слава богу, гражданских машин очень мало, они успевают прижаться к обочине, пропуская колонну.
Площадь Трех вокзалов – сплошное, шевелящееся людское море. Двойная цепь Национальной гвардии – тонкая черная нить, отделяющая море от нас. Выстраиваем машины в ряд поперек улицы. Бежим со всех сторон – наш взвод и парни из другой роты, гадая, почему нацики до сих пор не закидали все вокруг газом. Строимся в цепь. Подпираем гвардейцев.
«Мошки» транслируют картинки. Бог ты мой! Тут и дети, и женщины! Какого хрена им тут надо? Или у кого-то совсем голову от рвения свело – путать в разборки детей? Теперь понятно, почему нацики выжидают.
Толпа уже разогрета. Где-то орет очередной дирижер, заводя толпу идиотскими призывами. Горящие глаза. Гневные лица. Разъяренные женщины вцепляются в забрала национальных гвардейцев, поднимают их, лезут скрюченными пальцами в глаза, в рот. Те мотают головами, не в силах помешать, руки за ремни, локти сцеплены с соседями. Вторая цепь, как может, помогает товарищам, тычет дубинками поверх их плеч, остужая пыл самых шустрых, но уже видно – долго оцеплению не продержаться. Вот-вот толпа начнет свои колебания вперед-назад, прорвет цепь, размечет нас и устремится вперед, растекаясь по улицам и круша все на своем пути. Последствия таких народных гуляний мы видели, когда въезжали в Зеркальный. Мы примыкаем штыки и берем винтовки на изготовку. Где-то там, в Северо-Западном округе, живет с моей бывшей моя дочь. В центре города – квартира Ники. Мне до смерти не хочется представлять, что с ними будет, если эта разъяренная шваль ворвется в город.
Цепь дрожит под напором толпы. Гвардейцы в центре делают шажок назад. Еще чуть-чуть – и еще шажок. Их теснят, медленно, по сантиметру, но теснят. На бубуканье стрекоз над головами никто не обращает внимания. Так, шумовой фон. Мало ли чего там говорят имперцы.
– Нас не считают за людей, у нас нет никаких прав, мы не можем найти работу! – надрывается откуда-то усиленный динамиками голос. Дирижеры хорошо подготовились к спектаклю. – И теперь нас выгоняют из наших жилищ, на верную смерть, на смерть от голода! Мы говорим – нам не нужно ничего, кроме справедливости! Мы говорим – мы хотим равноправия! Мы говорим – долой имперскую диктатуру. Мы говорим – да здравствует демократия и всеобщее равенство! Скажем «нет» нечеловеческому отношению. Мы – люди!
– НЕ-Э-Т! – выдыхает толпа. – ЛЮ-У-ДИ!!
Еще шажок. Еще несколько сантиметров назад. Где-то хрипит задыхающийся человек. Давление в толпе таково, что уже невозможно вздохнуть полной грудью.
– Скажем «нет»…
– НЕ-Э-ЭТ!
– … скажем…
– НЕ-Э-Э-ЭТ!
