– Ну, спасибо, моя милая, – и слушай. Я тебя долго не задержу. Я уже ночью в голове все приготовил, что я должен тебе сказать. Ну – слушай. Не думай, чтобы вчерашнее происшествие меня слишком смутило: я был, вероятно, очень смешон и немножко даже гадок; но ты, конечно, не подумала обо мне ничего дурного или низкого… ты меня знаешь. Я сказал, что это происшествие меня не смутило; это – неправда, это вздор… оно смутило меня, но не потому, что меня привезли домой пьяного; а потому, что оно окончательно доказало мне мою несостоятельность! И не только в том, что я не могу пить, как пьют русские люди, – а вообще! вообще! Марианна, я обязан сказать тебе, что я не верю больше в то дело, которое нас соединило, в силу которого мы вместе ушли из того дома и к которому я, говоря правду, уже охладевал, когда твой огонь согрел и зажег меня; не верю! не верю!
Он положил свою свободную руку себе на глаза и умолк на мгновенье. Марианна тоже ни слова не промолвила и потупилась… Она почувствовала, что он ей не сказал ничего нового.
– Я думал прежде, – продолжал Нежданов, отняв руку от глаз, но уже не глядя больше на Марианну, – что я в самое-то дело верю, а только сомневаюсь в самом себе, в своей силе, в своем уменье; мои способности, думал я, не соответствуют моим убеждениям… Но, видно, этих двух вещей отделить нельзя – да и к чему обманываться! Нет – я в самое дело не верю. А ты веришь, Марианна?
Марианна выпрямилась и подняла голову.
– Да, Алексей, верю. Верю всеми силами души – и посвящу этому делу всю свою жизнь! До последнего дыхания!
Нежданов повернулся к ней и измерил ее всю умиленным и завидующим взглядом.
– Так, так; я ждал такого ответа. Вот ты и видишь, что нам вместе делать нечего: ты сама одним ударом перерубила нашу связь.
Марианна молчала.
– Вот и Соломин, – начал снова Нежданов, – хоть и он не верит…
– Как?
– Нет! Он не верит… да это ему и не нужно; он подвигается спокойно вперед. Человек, который идет по дороге в город, не спрашивает себя: да существует ли, полно, этот город? Он идет себе да идет. Так и Соломин. И больше ничего не нужно. А я… вперед не могу; назад не хочу; оставаться на месте – томно. Кому же дерзну я предложить быть моим товарищем? Знаешь поговорку: один под один конец, другой под другой – и пошло дело на лад? А коли один не сможет нести – как быть другому?
– Алексей, – промолвила нерешительно Марианна, – ты, мне кажется, преувеличиваешь. Мы ведь любим друг друга.
Нежданов глубоко вздохнул.
– Марианна… Я преклоняюсь перед тобою… а ты жалеешь меня – и каждый из нас уверен в честности другого: вот настоящая правда! А любви между нами нет.
– Но постой, Алексей, что ты говоришь! Ведь сегодня же, сейчас, за нами явится погоня… Ведь нам надобно уходить вместе, а не расставаться.
– Да; и ехать к попу Зосиме, чтобы он нас обвенчал, по предложению Соломина. Я хорошо знаю, что в твоих глазах этот брак не что иное, как паспорт, как средство избегнуть полицейских затруднений… но все-таки он некоторым образом обязывает… к житию вместе, рядом… или если не обязывает, то по крайней мере предполагает желание жить вместе.
– Что ж это, Алексей? Ты здесь останешься?
У Нежданова чуть было не сорвалось с языка: «Да», – но он одумался и промолвил:
– Н… н… нет.
– В таком случае ты удалишься отсюда не туда, куда я.
Нежданов крепко пожал ее руку, которая все еще лежала на его руке.
– Оставить тебя без покровителя, без защитника было бы преступно – и я этого не сделаю, как я ни плох. У тебя будет защитник… Не сомневайся в том!
Марианна нагнулась к Нежданову – и, заботливо приблизив свое лицо к его лицу, старалась заглянуть ему в глаза, в душу – в самую душу.
– Что с тобой, Алексей? Что у тебя на сердце? Скажи!.. Ты меня беспокоишь. Твои слова так загадочны, так странны… И лицо твое! Я никогда не видала у тебя такого лица!
Нежданов тихонько отклонил ее и тихонько поцеловал у ней руку. На этот раз она не противилась – и не засмеялась, и все продолжала заботливо и тревожно глядеть на него.
– Не беспокойся, пожалуйста! Тут ничего страшного нет. Вся беда моя вот в чем. Маркелова, говорят, мужики побили; он отведал их кулаков, они помяли ему бока… Меня мужики не били, они даже пили со мною, пили мое здоровье… но душу они мою помяли, хуже чем бока у Маркелова. Я был рожден вывихнутым… хотел себя вправить, да еще хуже себя вывихнул. Вот именно то, что ты замечаешь на моем лице.
– Алексей, – медленно промолвила Марианна, – тебе было бы грешно не быть откровенным со мною.
Он стиснул свои руки.
– Марианна, все мое существо перед тобою как на ладони; и что бы я ни сделал, говорю тебе наперед: в сущности, ничему, ничему ты не удивишься!
Марианна хотела попросить объяснения этих слов, однако не попросила… притом в это мгновенье в комнату вошел Соломин.
Движенья его были быстрей и резче обыкновенного. Глаза прищурились, широкие губы сжались, все лицо как будто заострилось и приняло выражение сухое, твердое и несколько грубое.
