– Да, бабушка, разливает чай.
– А кто еще там?
– Иван Ильич да Егор Капитоныч.
– Матрены Марковны муж?
– Он, бабушка.
Старуха пожевала губами.
– Ну, хорошо. Да что, Миша, я никак старосты не добьюсь: вели ему прийти ко мне завтра пораньше, у меня с ним дела будет много. Без меня у вас, я вижу, все не так идет. Ну довольно, устала я, везите меня, вы… Прощайте, батюшка, имени и отчества не помню, – прибавила она, обратившись к Владимиру Сергеичу, – извините старуху. А вы, внучки, не провожайте меня. Не надо. Вам бы только все бегать. Сидите, сидите да уроки твердите, слышите. Маша вас балует. Ну, ступайте.
С трудом приподнятая голова старушки опять упала к ней на грудь…
Колясочка тронулась и тихо укатилась.
– Сколько лет вашей матушке? – спросил Владимир Сергеич.
– Всего семьдесят третий год пошел; да вот уж двадцать шесть лет, как ноги у ней отнялись; это с ней случилось скоро после кончины покойного батюшки. А была красавицей.
Все помолчали.
Вдруг Надежда Алексеевна вздрогнула.
– Что это, летучая, кажется, мышь пролетела? Ай, какой ужас!
И она поспешно вернулась в гостиную.
– Пора мне домой ехать. Михаил Николаич, велите оседлать мою лошадь.
– И мне пора, – заметил Владимир Сергеич.
– Куда же вы? – промолвил Ипатов. – Переночуйте здесь. Надежде Алексеевне всего две версты ехать, а вам целых двенадцать. Да и вы, Надежда Алексеевна, куда спешите? Подождите месяца, он теперь скоро взойдет. Еще светлее будет ехать.
– Пожалуй, – сказала Надежда Алексеевна, – я давно не ездила при луне.
– А вы ночуете? – спросил Ипатов Владимира Сергеича.
– Я, право, не знаю… Впрочем, если я не стесню…
– Нисколько, помилуйте, я сейчас велю вам комнату приготовить.
– А ведь хорошо ехать верхом при луне, – заговорила Надежда Алексеевна, как только подали свечи, принесли чай и Ипатов с Егором Капитонычем засели играть в преферанс вдвоем, а Складная Душа безмолвно уселся возле них, – особенно по лесу, между кустами орешника. И жутко, и приятно, и какая странная игра света и тени – все кажется, как будто кто-то крадется за вами или впереди…
Владимир Сергеич снисходительно осклабился.
– А то вот еще, – продолжала она, – случалось ли вам сидеть в теплую, темную, тихую ночь возле леса: мне всегда кажется тогда, что сзади, близко, над самым ухом, как будто двое горячо спорят чуть слышным шепотом.
– Это кровь стучит, – проговорил Ипатов.
– Вы очень поэтически описываете, – заметил Владимир Сергеич.
Надежда Алексеевна посмотрела на него.
– Вы думаете?.. В таком случае Маше мои описания не понравились бы.
– Почему? Разве Марья Павловна не любит поэзии?
– Нет; она находит, что все это сочинено, все неправда; этого-то она и не любит.
– Странный упрек! – воскликнул Владимир Сергеич. – Сочинено! Да как же иначе? На что же после этого сочинители?
– Ну вот, подите; впрочем, ведь и вы не должны любить поэзии.
– Напротив, я люблю хорошие стихи, когда они действительно хороши и благозвучны и, как бы это сказать, представляют идеи, мысли…
Марья Павловна встала.
Надежда Алексеевна быстро обернулась к ней.
– Куда ты, Маша?
– Детей уложить. Девять часов скоро.
– Да разве без тебя они не лягут?
Но Марья Павловна взяла детей за руки и ушла с ними.
– Она сегодня не в духе, – заметила Надежда Алексеевна, – и я знаю отчего, – прибавила она вполголоса. – Но это пройдет.
– Позвольте спросить, – начал Владимир Сергеич, – вы зиму где намерены провести?
– Может быть, здесь, может быть – в Петербурге. Мне кажется, я в Петербурге соскучусь.
– В Петербурге-то, помилуйте! Как это возможно!
И Владимир Сергеич пустился описывать все удобства, все выгоды и прелести столичной жизни. Надежда Алексеевна слушала его со вниманием, не сводя с него глаз. Она словно изучала его черты и изредка посмеивалась про себя.
– Я вижу, вы очень красноречивы, – сказала она наконец, – придется прожить зиму в Петербурге.
– Вы не будете раскаиваться, – заметил Владимир Сергеич.
– Я никогда ни в чем не раскаиваюсь, не стоит труда. Сделал глупость, старайся поскорей забыть ее – вот и все.
– Позвольте спросить, – заговорил после небольшого молчания Владимир Сергеич на французском языке, – вы давно знакомы с Марьей Павловной?
– Позвольте спросить, – возразила с быстрой усмешкой Надежда Алексеевна, – почему вы именно этот вопрос мне по-французски сделали?
– Так… без всякой особенной причины…
Надежда Алексеевна опять усмехнулась.
– Нет, я не очень давно ее знаю. А не правда ли, она замечательная девушка?
– Она очень оригинальна, – промолвил Владимир Сергеич сквозь зубы.
– А что – это в ваших устах, в устах положительных людей, похвала? Не думаю. Может быть, и я вам кажусь оригинальной? Однако, – прибавила она, поднимаясь с места и взглянув в раскрытое окно, – луна, должно быть, взошла, это ее отблеск над тополями. Пора ехать… Пойду прикажу оседлать Красавчика.
– Уж он оседлан-с, – проговорил казачок Надежды Алексеевны, выступая из тени сада в полосу света, падавшую на террасу.
– А! Ну прекрасно! Маша, где же ты? Приди проститься со мною.
Марья Павловна появилась из соседней комнаты. Мужчины встали из-за карточного стола.
