– По крайней мере, – продолжал встревоженным голосом Владимир Сергеич, поймав его за руку, – вы уж сделайте одолжение, никому не говорите о том, что я вам сказал, я вас покорнейше прошу об этом.
– Это я могу, это я могу, – поспешно возразил Иван Ильич, – а то не могу, воля ваша, решительно не в состоянии.
– Ну хорошо, хорошо, – промолвил Владимир Сергеич, – но не забудьте, я надеюсь на вашу скромность…
«Я объявлю завтра этому господину, – пробормотал он про себя с досадой, – что я не мог найти секунданта, пусть он сам распорядится как знает, я здесь человек чужой. И черт меня дернул обратиться к этому господину! Да что же было делать?»
Владимиру Сергеичу было очень и очень не по себе. Между тем бал продолжался. Владимир Сергеич весьма бы желал уехать тотчас, но до конца мазурки нечего было думать об отъезде. Как дать восторжествовать противнику? К несчастью Владимира Сергеича, танцами распоряжался один молодой развязный господин, с длинными волосами и впалой грудью, по которой, в виде маленького водопада, извивался черный атласный галстук, проколотый огромной золотой булавкой. Молодой этот господин слыл по всей губернии за человека, до тонкости изучившего все обычаи и уставы высшего света, хотя он в Петербурге прожил всего шесть месяцев и выше домов коллежского советника Сандараки и зятя его статского советника Костандараки проникнуть не успел. На всех балах танцами распоряжался он, подавал музыкантам знак хлопаньем в ладоши, посреди воя труб и визга скрипок кричал: «En avant deux» [112], или: «Grande chaine!» [113], или: «A vous, mademoiselle!» [114], и то и дело летал, стремительно скользя и шаркая, по зале, весь бледный и в поту. Мазурку он никогда раньше полуночи не начинал. «И это милость, – говорил он, – я бы вас в Петербурге до двух часов проморил». Длинен показался этот бал Владимиру Сергеичу. Он бродил, как тень, из залы в гостиную, изредка обмениваясь холодными взглядами с своим соперником, не пропускавшим ни одного танца, попросил было Марью Павловну на кадриль, но она уже была приглашена, – и раза два перекинулся словами с заботливым хозяином, которого, казалось, беспокоила скука, написанная на лице нового гостя. Наконец загремела желанная мазурка. Владимир Сергеич отыскал свою даму, принес два стула и сел с ней в последних парах, почти напротив Стельчинского.
В первую пару сел, как оно и следовало ожидать, молодой человек, распорядитель. С каким лицом он начал мазурку, как поволок за собой свою даму, как ударял притом ножкой в пол и вздергивал головой – описать все это едва ли не выше пера человеческого.
– А вы, мосье Астахов, мне кажется, скучаете? – начала Надежда Алексеевна, внезапно обратясь к Владимиру Сергеичу.
– Я? Нисколько. Почему вам это кажется?
– Да так, по выражению вашего лица… Вы, с тех пор как приехали, ни разу не усмехнулись. Я этого от вас не ожидала. Вам, господам положительным людям, нейдет дичиться и хмуриться a la Byron [115]. Предоставьте это сочинителям.
– Я замечаю, Надежда Алексеевна, что вы часто называете меня положительным человеком, как бы в насмешку. Вы, должно быть, считаете меня холоднейшим и благоразумнейшим существом, не способным ни на что такое… А знаете ли, что я вам доложу: положительному человеку часто бывает очень нелегко на сердце, но он не считает нужным выказывать перед другими, что у него там, внутри, происходит, он предпочитает молчать.
– Что вы хотите сказать этим? – спросила Надежда Алексеевна, окинув его взором.
– Ничего-с, – возразил с притворным равнодушием Владимир Сергеич и принял таинственный вид.
– Однако?
– Право, ничего… Когда-нибудь узнаете, после. Надежда Алексеевна хотела было продолжать свои расспросы, но в это мгновенье девица, хозяйская дочь, подвела к ней Стельчинского и другого кавалера в синих очках.
– Жизнь или смерть? – спросила она ее по-французски.
– Жизнь! – воскликнула Надежда Алексеевна. – Я не хочу еще смерти.
Стельчинский наклонился; она пошла с ним.
Кавалер в синих очках, назвавшийся смертью, пошел с хозяйской дочерью. Оба имени были придуманы Стельчинским.
– Скажите, пожалуйста, кто этот господин Стельчинский? – спросил Владимир Сергеич Надежду Алексеевну, как только та возвратилась на свое место.
– Он у губернатора служит, очень любезный молодой человек. Он не здешний. Немножко фат, но это у них всех в крови. Я надеюсь, вы никаких с ним не имели объяснений по поводу мазурки?
– Никаких, помилуйте, – возразил с маленькой запинкой Владимир Сергеич.
– Я такая забывчивая! Вы не можете себе представить!
– Я должен радоваться вашей забывчивости: она доставила мне удовольствие танцевать сегодня с вами.
Надежда Алексеевна посмотрела на него, слегка прищурясь.
– В самом деле? Вам приятно танцевать со мною?
