– У нас блины были, – заметила Варвара, не оборачиваясь. – Что вы не пришли… Куда этот писарь идет?
– Да некогда было. («На кра-ул!» – резко закричал попугай.) Как ваш Попка сегодня кричит!
– Он всегда так кричит, – промолвила Софья.
Все мы помолчали.
– Зашел в ворота, – проговорила Варвара и вдруг встала на оконницу и отворила форточку.
– Что ты? – спросила Софья.
– Нищий, – ответила Варвара, нагнулась, достала с окна медный пятак, на котором еще возвышался серенькой кучкой пепел курительной свечки, бросила пятак на улицу, захлопнула форточку и тяжело спрыгнула на пол.
– А я вчера очень приятно время провел, – начал я, садясь в кресла, – я обедал у одного приятеля; там был Константин Александрыч… (Я посмотрел на Софью, у ней даже бровь не поморщилась.) И, надобно сознаться, – продолжал я, – мы таки покутили: вчетвером бутылок восемь выпили.
– Вот как! – спокойно произнесла Софья и покачала головой.
– Да, – продолжал я, слегка раздраженный ее равнодушием, – и знаете ли что, Софья Николаевна? Ведь точно, недаром гласит пословица, что истина в вине.
– А что?
– Константин Александрыч нас рассмешил. Представьте себе: вдруг принялся этак рукою по лбу проводить и приговаривать: «Какой я молодец! У меня дядя знатный человек!..»
– Ха-ха! – раздался короткий, отрывистый смех Варвары… «Попка! Попка! Попка!» – забарабанил ей в ответ попугай.
Софья остановилась передо мною и посмотрела мне в лицо.
– А вы что говорили, – спросила она, – не помните?
Я невольно покраснел.
– Не помню! Должно быть, и я хорош был. Действительно, – прибавил я с значительной расстановкой, – пить вино опасно: как раз проболтаешься, и то скажешь, что бы никому не следовало знать. Будешь раскаиваться после, да уж поздно.
– А вы разве проболтались? – спросила Софья.
– Я не о себе говорю.
Софья отвернулась и снова принялась ходить по комнате. Я глядел на нее и внутренне бесился. «Ведь вишь, – думал я, – ребенок, дитя, а как собой владеет! Каменная просто. Да вот, постой…»
– Софья Николаевна… – проговорил я громко.
Софья остановилась.
– Что вам?
– Не сыграете ли вы что-нибудь на фортепьяно? Кстати, мне вам нужно что-то сказать, – прибавил я, понизив голос.
Софья, ни слова не говоря, пошла в залу; я отправился вслед за ней. Она остановилась у рояля.
– Что же мне вам сыграть? – спросила она.
– Что хотите… ноктюрн Шопена.
Софья начала ноктюрн. Она играла довольно плохо, но с чувством. Сестра ее играла одни только польки и вальсы, и то редко. Подойдет, бывало, своей ленивой походкой к роялю, сядет, спустит бурнус с плеч на локти (я не видал ее без бурнуса), заиграет громко одну польку, не кончит, начнет другую, потом вдруг вздохнет, встанет и отправится опять к окну. Странное существо была эта Варвара!
Я сел подле Софьи.
– Софья Николаевна, – начал я, пристально посматривая на нее сбоку, – я должен вам сообщить одну неприятную для меня новость.
– Новость? Какую?
– А вот какую… Я до сих пор в вас ошибался, совершенно ошибался.
– Каким это образом? – возразила она, продолжая играть и устремив глаза на свои пальцы.
– Я думал, что вы откровенны; я думал, что вы не умеете хитрить, скрывать свои чувства, лукавить…
Софья приблизила лицо свое к нотам.
– Я вас не понимаю.
– А главное, – продолжал я, – я никак не мог вообразить, что вы, в ваши годы, уже умеете так мастерски разыгрывать роль…
Руки Софьи слегка задрожали над клавишами.
– Что вы это говорите? – проговорила она, все не глядя на меня. – Я разыгрываю роль?
– Да, вы. (Она усмехнулась… Злость меня взяла…) Вы притворяетесь равнодушной к одному человеку и… и пишете к нему письма, – прибавил я шепотом.
Щеки Софьи побледнели, но она не обернулась ко мне, доиграла ноктюрн до конца, встала и закрыла крышку рояля.
– Куда же вы? – спросил я ее не без смущения. – Вы мне не отвечаете?
– Что мне вам отвечать? Я не знаю, о чем вы говорите… А притворяться я не умею.
Она начала укладывать ноты… Кровь мне бросилась в голову.
– Нет, вы знаете, о чем я говорю, – промолвил я, также вставая, – и хотите ли, я вам сейчас напомню некоторые ваши выражения в одном письме: «Будьте осторожны по-прежнему…»
Софья слегка вздрогнула.
– Я этого никак от вас не ожидала, – проговорила она наконец.
– И я никак не ожидал, – подхватил я, – что вы, вы, Софья Николаевна, удостоили вашим вниманием человека, который…
Софья быстро ко мне обернулась; я невольно отступил от нее: глаза ее, всегда полузакрытые, расширились до того, что казались огромными, и гневно сверкали из-под бровей.
– А! Коли так, – проговорила она, – знайте же, что я люблю этого человека и что мне совершенно все равно, какого вы мнения о нем и о моей любви к нему. И с чего вы взяли?.. Какое вы имеете право это говорить? А если я на что решилась…
Она умолкла и проворно вышла вон из залы. Я остался. Мне вдруг стало так неловко и так совестно, что я закрыл лицо руками. Я понял все неприличие, всю низость своего поведения и, задыхаясь от стыда и раскаяния, стоял как опозоренный. «Боже мой! – думал я. – Что я наделал!»
– Антон Никитич, – послышался голос горничной в передней, – пожалуйте скорей стакан воды для Софьи Николаевны.
