– И к тому же, – продолжал Нежданов, – я обязан остаться здесь. Вы ничего не знаете, но я хочу, я чувствую, что должен вам все сказать. – Он подступил к Марианне и схватил ее за руку. Она ее не приняла – и только посмотрела ему в лицо. – Послушайте! – воскликнул он с внезапным, сильным порывом. – Послушайте меня! – И тотчас же, не садясь ни на один из двух-трех стульев, находившихся в комнате, продолжая стоять перед Марианной и держать ее руку, Нежданов с увлечением, с жаром, с неожиданным для него самого красноречием сообщил Марианне свои планы, намерения, причину, заставившую его принять предложение Сипягина, – все свои связи, знакомства, свое прошедшее, все, что он скрывал, что никому не высказывал! Он упомянул о полученных письмах, о Василии Николаевиче, обо всем – даже о Силине! Он говорил торопливо, без запинки, без малейшего колебанья – словно он упрекал себя в том, что до сих пор не посвятил Марианны во все свои тайны, словно извинялся перед нею. Она его слушала внимательно, жадно; на первых порах она изумилась… Но это чувство тотчас исчезло. Благодарность, гордость, преданность, решимость – вот чем переполнялась ее душа. Ее лицо, ее глаза засияли; она положила другую свою руку на руку Нежданова – ее губы раскрылись восторженно… Она вдруг страшно похорошела!
Он остановился наконец – глянул на нее и как будто впервые увидал это лицо, которое в то же время так было и дорого ему, и так знакомо.
Он вздохнул сильно, глубоко.
– Ах, как я хорошо сделал, что вам все сказал! – едва могли шепнуть его губы.
– Да, хорошо… хорошо! – повторила она тоже шепотом. Она невольно подражала ему, да и голос ее угас. – И значит, вы знаете, – продолжала она, – что я в вашем распоряжении, что я хочу быть тоже полезной вашему делу, что я готова сделать все, что будет нужно, пойти куда прикажут, что я всегда, всею душою, желала того же, что и вы…
Она тоже умолкла. Еще одно слово – и у ней брызнули бы слезы умиления. Все ее крепкое существо стало внезапно мягко как воск. Жажда деятельности, жертвы, жертвы немедленной – вот чем она томилась.
Чьи-то шаги послышались за дверью – осторожные, быстрые, легкие шаги.
Марианна вдруг выпрямилась, освободила свои руки – и вся тотчас переменилась и повеселела. Что-то презрительное, что-то удалое мелькнуло по ее лицу.
– Я знаю, кто нас подслушивает в эту минуту, – проговорила она так громко, что в коридоре явственным отзвучием раздавалось каждое ее слово, – госпожа Сипягина подслушивает нас… но мне это совершенно все равно.
Шорох шагов прекратился.
– Так как же? – обратилась Марианна к Нежданову, – что же мне делать? как помочь вам? Говорите… говорите скорей! Что делать?
– Что? – промолвил Нежданов. – Я еще не знаю… Я получил от Маркелова записку…
– Когда? Когда?
– Сегодня вечером. Надо мне ехать завтра с ним к Соломину на завод.
– Да… да… Вот еще славный человек – Маркелов! Вот настоящий друг!
– Такой же, как я?
Марианна глянула прямо в лицо Нежданову.
– Нет – не такой же.
– Как?..
Она вдруг отвернулась.
– Ах! да разве вы не знаете, чем вы для меня стали и что я чувствую в эту минуту…
Сердце Нежданова сильно забилось, и взор опустился невольно. Эта девушка, которая полюбила его – его, бездомного горемыку, – которая ему доверяется, которая готова идти за ним, вместе с ним, к одной и той же цели, – эта чудесная девушка – Марианна – в это мгновенье стала для Нежданова воплощением всего хорошего, правдивого на земле, воплощением не испытанной им семейной, сестриной, женской любви, – воплощением родины, счастья, борьбы, свободы!
Он поднял голову – и увидал ее глаза, снова на него обращенные…
О, как проникал их светлый, славный взгляд в самую глубь его души!
– Итак, – начал он неверным голосом, – я еду завтра… И когда я вернусь оттуда, я скажу… вам… (ему вдруг стало неловко говорить Марианне «вы»), скажу вам, что узнаю, что будет решено. Отныне все, что я буду делать, все, что я буду думать, – все, все сперва узнаешь… ты.
– О мой друг! – воскликнула Марианна и опять схватила его руку. – Я то же самое обещаю тебе!
Это «тебе» вышло у ней так легко и просто, как будто иначе и нельзя было – как будто это было товарищеское «ты».
– А письмо можно видеть?
– Вот оно, вот.
Марианна пробежала письмо и чуть не с благоговением подняла на него взор.
– На тебя возлагают такие важные поручения?
Он улыбнулся ей в ответ и спрятал письмо в карман.
– Странно, – промолвил он, – ведь мы объяснились друг другу в любви – мы любим друг друга, – а ни слова об этом между нами не было.
– К чему? – шепнула Марианна и вдруг бросилась к нему на шею, притиснула свою голову к его плечу… Но они даже не поцеловались – это было бы пошло и почему-то жутко, так по крайней мере чувствовали они оба, – и тотчас же разошлись, крепко-крепко стиснув друг другу руку.
Марианна вернулась за свечой, которую оставила на подоконнике пустой комнаты, – и только тут нашло на нее нечто вроде недоумения. Она погасила ее и в глубокой темноте, быстро скользнув по коридору, вернулась в свою комнату, разделась и легла в той же для нее почему-то отрадной темноте.
