– Да ты с ума сошел! Как же можно так…
– Об этом ты не беспокойся! уж это я на себя беру. Представь: оазис! Ни политика, ни литература, ни что современное туда и не заглядывает. Домик какой-то пузатенький, каких теперь и не видать нигде; запах в нем – антик; люди – антик; воздух – антик… за что ни возьмись – антик, Екатерина Вторая, пудра, фижмы, восемнадцатый век! Хозяева… представь: муж и жена, оба старенькие-престаренькие, однолетки – и без морщин; кругленькие, пухленькие, опрятненькие, настоящие попугайчики-переклитки; а добры до глупости, до святости, бесконечно! Мне скажут, «бесконечная» доброта часто бывает сопряжена с отсутствием нравственного чувства… Но я в эти тонкости не вхожу и знаю только, что мои старички – добрячки! И детей никогда не имели. Блаженные! Их так в городе блаженными и зовут. Одеты оба одинаково, в какие-то полосатые капоты – и материя такая добротная: такой тоже теперь нигде не сыщешь. Похожи друг на друга ужасно, только вот что у одной на голове чепец, а у другого колпак – и с такими же рюшами, как на чепце; только без банта. Не будь этого банта – так и не узнаешь, кто – кто; к тому ж и муж-то безбородый. И зовут их: одного – Фомушка, а другую – Фимушка. Я тебе говорю – деньги следовало бы платить, чтоб только посмотреть на них. Любят друг друга до невозможности; а посетит их кто – милости просим! И такие податливые: сейчас все свои штучки покажут. Только одно: курить у них нельзя; не то чтобы они были раскольники – но уж очень им табак мерзит… Да ведь в их времена кто же и курил? Зато и канареек они не держат, потому что птица эта тоже мало была тогда распространена… И это великое счастие – согласитесь! Ну что ж? идете вы?
– Я, право же, не знаю, – начал Нежданов.
– Стой: я еще не все сообщил. Голоса у них одинаковые: закрой глаза, так и не знаешь, кто говорит. Только у Фомушки речь как будто почувствительней. Вот вы, господа, собираетесь теперь на великое дело, быть может, на страшную борьбу… Что бы вам, прежде чем броситься в эти бурные волны, окунуться…
– В стоячую воду? – перебил Маркелов.
– А хоть бы и так? Стоячая она, точно; только не гнилая. Такие есть степные прудки; они хоть и не проточные, а никогда не зацветают, потому что на дне у них есть ключи. И у моих старичков есть ключи – там, на дне сердца, чистые-пречистые. Уж одно то: хотите вы узнать, как жили сто, полтораста лет тому назад? Так спешите, идите за мною. А то придет вдруг день и час – один и тот же час непременно для обоих, – и свалятся мои переклитки со своих жердочек, и всякий антик тотчас с ними прекратится, и пузатенький дом пропадет – и вырастет на его месте то, что, по словам моей бабушки, всегда вырастает на месте, где была «человечина», а именно: крапива, репейник, осот, полынь и конский щавель; самой улицы не будет – и придут люди, и ничего уже больше такого не найдут во веки веков!..
– А что? – воскликнул Нежданов. – И впрямь пойти?
– Я с великим даже удовольствием готов, – промолвил Соломин, – не по моей это части, а все-таки любопытно, и коли господин Паклин точно может поручиться, что мы своим приходом никого не обеспокоим, то… почему же…
– Да уж не сомневайтесь! – воскликнул в свою очередь Паклин. – Восторг произведете – и больше ничего. Какие тут церемонии! Говорят вам: они блаженные, мы их петь заставим. А вы, господин Маркелов, согласны?
Маркелов сердито повел плечами.
– Не оставаться же мне тут одному! Извольте вести.
Молодые люди поднялись со скамейки.
– Какой это у тебя барин грозный, – шепнул Паклин Нежданову, указывая на Маркелова, – ни дать ни взять Иоанн Предтеча, наевшийся акрид… одних акрид, без меда! А тот, – прибавил он, кивнув головой на Соломина, – чудесный! Как это он славно улыбается! Я заметил, так улыбаются только такие люди, которые выше других, а сами этого не знают.
– Разве бывают такие люди? – спросил Нежданов.
– Редко; но бывают, – отвечал Паклин.
