Марианна вдруг засмеялась:
– Я вспомнила, Алеша, как это я нас обоих назвала: опростелые!
Нежданов тоже посмеялся, повторил: «опростелые…» – а потом задумался.
И Марианна задумалась.
– Алеша! – промолвила она.
– Что?
– Мне кажется, нам обоим немного неловко. Молодые – des nouveaux maries, – пояснила она, – в первый день своего брачного путешествия должны чувствовать нечто подобное. Они счастливы… им очень хорошо – и немножко неловко.
Нежданов улыбнулся – принужденной улыбкой.
– Ты очень хорошо знаешь, Марианна, что мы не молодые – в твоем смысле.
Марианна поднялась с своего места и стала прямо перед Неждановым.
– Это от тебя зависит.
– Как?
– Алеша, ты знаешь, что когда ты мне скажешь как честный человек – а я тебе верю, потому что ты точно честный человек, – когда ты мне скажешь, что ты меня любишь той любовью… ну, той любовью, которая дает право на жизнь другого, – когда ты мне это скажешь, – я твоя.
Нежданов покраснел и отвернулся немного.
– Когда я тебе это скажу…
– Да, тогда! Но ведь ты сам видишь, ты мне теперь этого не говоришь… О да, Алеша, ты, точно, честный человек. Ну, и давай толковать о вещах более серьезных.
– Но ведь я люблю тебя, Марианна!
– Я в этом не сомневаюсь… и буду ждать. Постой, я еще не совсем привела в порядок твой письменный стол. Вот тут что-то завернуто, что-то жесткое…
Нежданов рванулся со стула.
– Оставь это, Марианна… Это… пожалуйста, оставь.
Марианна повернула к нему голову через плечо и с изумлением приподняла брови.
– Это – тайна? Секрет? У тебя есть секрет?
– Да… да, – промолвил Нежданов и, весь смущенный, прибавил – в виде объяснения: – Это… портрет.
Слово это вырвалось у него невольно. В бумажке, которую Марианна держала в руках, был действительно завернут ее портрет, данный Нежданову Маркеловым.
– Портрет? – произнесла она протяжным голосом… – Женский?
Она подала ему пакетец; но он неловко его взял, он чуть не выскользнул у него из рук – и раскрылся.
– Да это… мой портрет! – воскликнула Марианна с живостью… – Ну – свой-то портрет я имею право взять. – Она выхватила его у Нежданова.
– Это – ты нарисовал?
– Нет… не я.
– Кто же? Маркелов?
– Ты угадала… Он.
– Каким же образом он у тебя?
– Он мне подарил его.
– Когда?
Нежданов рассказал, когда и как. Пока он говорил, Марианна взглядывала то на него, то на портрет… и у обоих, у Нежданова и у ней, мелькнула одна и та же мысль в голове: «Если бы он был в этой комнате, он бы имел право потребовать…» Но ни Марианна, ни Нежданов не высказали громко своей мысли… быть может потому, что каждый из них почувствовал ее в другом.
Марианна тихонько завернула портрет в бумажку и положила ее на стол.
– Добрый человек! – прошептала она. – Где-то он теперь?
– Как где?.. Дома, у себя. Я завтра или послезавтра пойду к нему за книжками, за брошюрами. Он хотел мне дать – да, видно, забыл при отъезде.
– И ты, Алеша, того мнения, что, отдавая тебе этот портрет, он уже ото всего отказывался… решительно ото всего?
– Мне так показалось.
– И ты надеешься его найти дома?
– Конечно.
– А! – Марианна опустила глаза, уронила руки. – А вот нам обед Татьяна несет! – вскрикнула она вдруг. – Какая она славная женщина!
Татьяна явилась с приборами, салфетками, судками. Пока она накрывала на стол, она рассказывала о том, что происходило на фабрике.
– Хозяин приехал из Москвы по чугунке – и пошел бегать по всем этажам, как оглашенный; да ведь он ничего как есть не смыслит, а только так, для виду действует, для примеру. А Василий Федотыч с ним, как с малым младенцем; а хозяин хотел какую-то противность учинить, так его Василий Федотыч сейчас отчеканил; брошу, говорит, сейчас все; тот сейчас хвост и поджал. Теперь вместе кушают; а хозяин с собой кумпаньона привез… Так тот только всему удивляется. А денежный, должно быть, человек, этот кумпаньон, потому все больше молчит да головой потряхивает. А сам толстый-претолстый! Туз московский! Недаром пословица такая слывет, что Москва у всей России под горою: все в нее катится.
– Как вы все примечаете! – воскликнула Марианна.
– Я и то заметливая, – возразила Татьяна. – Вот, готов вам обед. Кушайте на здоровье. А я тут малость посижу, на вас погляжу.
Марианна и Нежданов принялись есть; Татьяна прикорнула на подоконник и подперла щеку рукою.
– Погляжу я на вас, – повторила она, – и какие же вы оба молоденькие да кволенькие… Так приятно на вас глядеть, что даже печально! Эх, голубчики мои! Берете вы на себя тяготу невмоготу! Таких-то, как вас, пристава царские охочи в куролеску сажать!
– Ничего, тетушка, не пугайте нас, – заметил Нежданов. – Вы знаете поговорку: «Назвался груздем – полезай в кузов».
– Знаю… знаю; да кузовья-то пошли ноне тесные да невылазные!..
– Есть у вас дети? – спросила Марианна, чтобы переменить разговор.
– Есть; сынок. В школу ходить начал. Была и дочка; да не стало ее, сердешной! Несчастье с ней приключилось: попала под колесо. И хоть бы разом ее убило! А то – мучилась долго. С тех пор я жалостливая стала; а прежде – что жимолость, что я. Как есть дерево!
– Ну, а как же вы Павла Егорыча-то вашего – разве не любили?
