Марианна отправилась за платком в свою комнату, а Павел произнес исподтишка и как бы втягивая в себя воздух: «Эге-ге!» – и немедленно исчез. Он побежал предупредить Соломина.
Марианна еще не появилась, как уже Соломин вошел в комнату Нежданова. Он стоял лицом к окну, опершись лбом о руку, а рукой о стекло. Соломин тронул его за плечо. Он быстро обернулся. Взъерошенный, немытый, Нежданов имел вид дикий и странный. Впрочем, и Соломин изменился в последнее время. Он пожелтел, лицо его вытянулось, верхние зубы обнажились слегка… Он тоже казался встревоженным, насколько могла тревожиться его «уравновешенная» душа.
– Маркелов таки не выдержал, – начал он. – Это может кончиться худо; для него, во‑первых… ну, и для других.
– Я хочу пойти посмотреть, что там такое… – промолвил Нежданов.
– И я, – прибавила Марианна, показавшись на пороге двери.
Соломин медленно обратился к ней:
– Я бы вам не советовал, Марианна. Вы можете выдать себя – и нас; невольно и безо всякой нужды. Пускай Нежданов идет да понюхает немножко воздух, коли он хочет… и то немножко! – а вы-то зачем?
– Я не хочу отстать от него.
– Вы его свяжете.
Марианна глянула на Нежданова. Он стоял неподвижно, с неподвижным, угрюмым лицом.
– Но если будет опасность? – спросила она.
Соломин улыбнулся:
– Не бойтесь… когда будет опасность – я вас пущу.
Марианна молча сняла платок с головы – и села.
Тогда Соломин обратился к Нежданову:
– А ты, брат, в самом деле посмотри-ка немножко. Может быть, это все преувеличено. Только, пожалуйста, осторожнее. Впрочем, тебя подвезут. И вернись поскорее. Ты обещаешь? Нежданов, обещаешь?
– Да.
– Да – наверное?
– Коли тебе здесь все покоряются, начиная с Марианны!
Нежданов вышел в коридор не простившись. Павел вынырнул из темноты и побежал вперед по лестнице, стуча коваными подковами сапогов. Он должен был подвезти Нежданова.
Соломин подсел к Марианне.
– Вы слышали последние слова Нежданова?
– Да; он досадует, что я слушаюсь вас больше, чем его. И ведь это правда. Я люблю его, а слушаюсь вас. Он мне дороже… а вы мне ближе.
Соломин осторожно поласкал своей рукой ее руку.
– Эта история… очень неприятная, – промолвил он наконец. – Если Маркелов в ней замешан – он погиб.
Марианна вздрогнула.
– Погиб?
– Да. Он ничего не делает вполовину – и не прячется за других.
– Погиб! – шепнула Марианна снова, и слезы побежали по ее лицу. – Ах, Василий Федотыч! мне очень жаль его. Но почему же он не может восторжествовать? Почему он должен непременно погибнуть?
– Потому, Марианна, что в подобных предприятиях первые всегда погибают, даже если они удаются… А в этом деле, что он затеял, не только первые и вторые погибнут – но и десятые… и двадцатые…
– Так мы и не дождемся?
– Того, что вы думаете? – Никогда. Глазами мы этого не увидим; вот этими, живыми глазами. Ну – духовными… это другое дело. Любуйся хоть теперь, сейчас. Тут контроля нет.
– Так зачем же вы, Соломин…
– Что?
– Зачем вы идете по этой дороге?
– Потому что нет другой. То есть, собственно, цель у нас с Маркеловым одна; дорога другая.
– Бедный Сергей Михайлович! – уныло промолвила Марианна. Соломин опять осторожно поласкал ее.
– Ну, полноте; еще нет ничего верного. Посмотрим, какие известия привезет Павел. В нашем… звании надо быть твердым. Англичане говорят: «Never say die» [75]. Хорошая поговорка. Лучше русской: «Пришла беда, растворяй ворота!» Заранее горевать нечего. – Соломин поднялся со стула.
– А место, которое вы хотели мне достать? – спросила вдруг Марианна. Слезы блестели еще у ней на щеках, но в глазах уже не было печали…
Соломин сел опять.
– Разве вам так хочется поскорей уехать отсюда?
– О нет! Но я желала бы быть полезной.
– Марианна, вы очень полезны и здесь. Не покидайте нас, подождите. Чего вам? – спросил Соломин вошедшую Татьяну. (Он говорил «ты» одному Павлу – и то потому, что тот был бы слишком несчастлив, если б Соломин вздумал говорить ему «вы».)
– Да тут какой-то женский пол спрашивает Алексея Дмитрича, – отвечала Татьяна, посмеиваясь и разводя руками, – я было сказала, что его нет у нас, совсем нету. Мы, мол, и не знаем, что за человек такой? Но тут он…
– Да кто – он?
– Да самый этот женский пол. Взял да написал свое имя на этой вот бумаге и говорит, чтобы я показала и что его пустят; и что, если точно Алексея Дмитрича дома нет, так он и подождать может.
На бумаге стояло крупными буквами: Машурина.
– Впустите, – сказал Соломин. – Вас, Марианна, не стеснит, если она сюда войдет? Она тоже – из наших.
– Нисколько, помилуйте.
Через несколько мгновений на пороге показалась Машурина – в том же самом платье, в каком мы ее видели в начале первой главы.
– Нежданова нет дома? – спросила она; потом увидела Соломина, подошла к нему и подала ему руку. – Здравствуйте, Соломин! – На Марианну она только кинула косвенный взгляд.
– Он скоро вернется, – отвечал Соломин. – Но позвольте спросить, от кого вы узнали…
– От Маркелова. Впрочем, оно и в городе… двум-трем лицам уже известно.
– В самом деле?
– Да. Кто-нибудь проболтал. Да и Нежданова, говорят, самого узнали.
