Когда он растолковал наконец, в чем было дело и по какой причине они явились оба с Калломейцевым, губернатор издал огорченное восклицание, ударил себя по лбу, и лицо его приняло выражение печальное.
– Да… да… да! – повторял он, – какое несчастье! И он у меня тут сидит – сегодня, пока; ты знаешь, мы таких никогда больше одной ночи у себя не держим; да жандармского начальника нет в городе: твой зять и застрял… Но завтра его препроводят. Боже мой, как это неприятно! Как твоя жена должна быть огорчена!! Чего же ты хочешь?
– Я бы хотел свидеться с ним у тебя здесь, если это не противно закону.
– Помилуй, душа моя! Для таких людей, как ты, закон не писан. Я так тебе сочувствую… C’est affreux tu sais! [91]
Он позвонил особенным манером. Явился адъютант.
– Любезный барон, пожалуйста, там – распорядитесь. – Он сказал ему, как и что делать. Барон исчез. – Представь, mon cher ami [92]: ведь его чуть не убили мужики. Руки назад, в телегу – и марш! И он – представь! – нисколько на них не сердится и не негодует, ей-ей! И вообще такой спокойный… Я удивился! да вот ты увидишь сам. C’est un fanatique tranquille [93].
– Ce sont les pires [94], – сентенциозно произнес Калломейцев.
Губернатор посмотрел на него исподлобья.
– Кстати, мне нужно переговорить с вами, Семен Петрович.
– А что?
– Да так; нехорошо.
– А именно?
– Да знаете, ваш должник-то, мужик этот, что ко мне жаловаться приходил… Ведь он повесился.
– Когда?
– Это все равно когда; а только нехорошо.
Калломейцев пожал плечами и отошел, щегольски покачиваясь, к окну. В это мгновенье адъютант ввел Маркелова.
Губернатор сказал о нем правду: он был неестественно спокоен. Даже обычная угрюмость сошла с его лица и заменилась выражением какой-то равнодушной усталости. Оно осталось тем же, когда он увидел своего зятя; и только во взгляде, брошенном им на приведшего его немца адъютанта, мелькнул мгновенный остаток его старинной ненависти к этому сорту людей. Пальто на нем было разорвано в двух местах и наскоро зашито толстыми нитками; на лбу, над бровью и на переносице виднелись небольшие ссадины с засохшей кровью. Он не умылся, но волосы причесал. Глубоко засунув обе кисти рук в рукава, он остановился недалеко от двери. Дышал он ровно.
– Сергей Михайлович! – начал взволнованным голосом Сипягин, подойдя к нему шага на два и протянув настолько правую руку, чтобы она могла тронуть или остановить его, если б он сделал движение вперед. – Сергей Михайлович! я прибыл сюда не для того только, чтобы выразить тебе наше изумление, наше глубокое огорчение; в нем ты не можешь сомневаться! Ты сам хотел погубить себя! И погубил!! Но я желал тебя видеть, чтобы сказать тебе… э… э… чтобы дать… чтобы поставить тебя в возможность услышать голос благоразумия, чести и дружбы! Ты можешь еще облегчить свою участь: и, поверь, я, с своей стороны, сделаю все, что будет от меня зависеть! Вот и почтенный начальник здешней губернии тебе это подтвердит. – Тут Сипягин возвысил голос. – Чистосердечное раскаяние в твоих заблуждениях, полное признание, безо всякой утайки, которое будет заявлено где следует…
– Ваше превосходительство, – заговорил вдруг Маркелов, обращаясь к губернатору, и самый звук его голоса был спокоен, хоть и немного хрипл, – я полагал, что вам угодно было меня видеть – и снова допросить меня, что ли… Но если вы призвали меня только по желанию господина Сипягина, то велите, пожалуйста, меня отвести: мы друг друга понять не можем. Все, что он говорит, – для меня та же латынь.
– Позвольте… латынь! – вмешался Калломейцев заносчиво и пискливо, – а это латынь: бунтовать крестьян? Это – латынь? А? Латынь это?
– Что это у вас, ваше превосходительство, чиновник по тайной полиции, что ли? такой усердный? – спросил Маркелов – и слабая улыбка удовольствия тронула его бледные губы.
Калломейцев зашипел, затопотал ногами… Но губернатор остановил его:
– Вы сами виноваты, Семен Петрович. Зачем мешаетесь не в ваше дело?
– Не в мое дело… не в мое дело… Кажется, это дело общее… всех нас, дворян…
Маркелов окинул Калломейцева холодным, медленным, как бы последним взором – и повернулся немного к Сипягину.
– А коли вы, зятек, хотите, чтобы я вам объяснил мои мысли – так вот вам: я признаю, что крестьяне имели право меня арестовать и выдать, коли им не нравилось то, что я им говорил. На то была их воля. Я к ним пришел; не они ко мне. И правительство, – если оно меня сошлет в Сибирь… я роптать не буду – хоть и виноватым себя не почту. Оно свое дело делает, потому – защищается. Довольно с вас этого?
Сипягин воздел руки горе.
– Довольно!! Что за слово! Не в том вопрос – и не нам судить, как поступит правительство; а я желаю знать, чувствуете ли вы – чувствуешь ли ты, Сергей (Сипягин решился затронуть сердечные струны), безрассудство, безумие своего предприятия, готов ли ты доказать свое раскаяние на деле, и могу ли я поручиться – до некоторой степени поручиться – за тебя, Сергей!
Маркелов сдвинул свои густые брови.
– Я сказал… и повторять сказанное не хочу.
– Но раскаяние? раскаяние где?
Маркелова вдруг передернуло.
